Страница 4 из 27
Справа стоял мужчина с идеально собранными в низкий хвост тёмными, как смоль, волосами. Его простая льняная рубашка была безупречно чиста и сидела так, будто сшита на нём, мягко обрисовывая линии торса. На его тонком, аристократичном лице читалось только пытливое удивление, будто он обнаружил в своей коллекции редкий, неопознанный артефакт. Но в уголках его губ таилась тень улыбки, недоброй, какой-то знающей… «А вот и книголюб, Эстет».
А в центре…
В центре была Буря, которая обрела плоть. Коренастый гигант, чьи плечи почти касались косяков. Он был без верхней одежды, лишь в простых, грубых штанах, низко сидящих на бёдрах. Лунный свет играл на рельефах его торса, выхватывая каждый шрам от следов когтей или зубов, его истории выжженные на коже. Его тёмные, растрёпанные волосы обрамляли лицо с резкими, почти звериными чертами. Высокие скулы, тяжёлый подбородок, губы, сжатые в узкую линию. И он… ухмылялся. Это был оскал, первобытный, полный голодного восторга и не скрываемого интереса. Его глаза, тёмные, как полночь, но с яркими, горящими точками глубоко внутри, прошлись по мне. Как лапа, медленно, тяжело, от макушки до пят, задерживаясь на линиях тела, на открытых участках кожи, на груди, на бёдрах. В них читалось чисто животное любопытство, смешанное с мгновенной, неоспоримой оценкой. «Вот и Дикарь».
Мы молча смотрели друг на друга. Волк снаружи ещё раз взвыл, но теперь его вой звучал отдалённо, заглушенный мощью, что теперь царила в комнате.
— Э-э, привет, — выдавила я, чувствуя, как по мне пробегает волна, но не страха, хотя его было предостаточно, а дикого, запретного, щекочущего всё нутро любопытства. —Я, кажется, ваша золотая рыбка. Заблудившаяся… Или.. Красная Шапочка, которую только что от Волка отбил ваш… запах.. Ну… В общем, поговорить есть? Андестенд? А-м..
Слова путались. Дикарь в центре издал низкий, грудной звук, больше похожий на ворчание довольного зверя, смешанное с тихим смехом.
Говорит, вроде, — произнёс он, и голос был прикосновением медвежьей шкуры к телу, грубый, тёплый, ощутимый. — И пахнет… интересно. Чужим. Но мне нравится. Я Семён.
«Это издевательство, прям как бывшего…»
— Не «рыбка», милая, точно. Ничего водного и покорного в тебе нет. Ты пахнешь… городом. Сталью, бетоном, скоростью. И страхом. Лёгким, острым… возбуждающим. И ещё… да, ещё любопытством. Очень опасной штукой в этих краях. Я Мирослав, — подняв изящную, тёмную бровь, представился второй.
«Да ладно, я то думала, сейчас мне тут длинные замороченные имена будут, а все так просто?»
— Арсений. — Сначала он молча снял очки, протёр их складкой безупречной рубашки, надел снова и уставился на меня с ещё большим, почти клиническим интересом. — Статистическая аномалия. Коэффициент смещения реальность зашкаливает. Ты не должна была здесь оказаться. Но раз уж оказалась… становишься переменной. Очень нестабильной.
«Э-э, чего блин? Ладно… разберёмся».
Я сделала глубокий вдох, собирая остатки наглости, чувствуя, как грудь приподнимается под взглядами трёх пар мужских глаз.
— Ну, я Зоя, я здесь. И у меня к вам деловое предложение. Вы защищаете меня от местной фауны с… поэтическими наклонностями, а я… — я оглядела их, пытаясь найти хоть какую-то слабину, и понимая, что её нет. Есть только сила, контроль и голод трёх разных оттенков. — А я могу быть полезной. Приготовить… помыть…
Центральный медведь, Семён, сделал шаг вперёд. Его тень накрыла меня, перекрыв свет от камина. От него исходило тепло, как от раскалённой печи, и тот самый дикий, буреломный запах.
— Полезной, — повторил он, и в его тёмных глазах вспыхнул огонь, почти физический, жаркий, золотистый, от которого у меня по телу разлилась волна тепла, сконцентрировавшись внизу живота невозможным желанием. — Это мы ещё посмотрим, Зая. Сначала нужно определить…
Взгляд мужчины скользнул по моему лицу, шее, ниже.
— … чья ты вообще будешь. И насколько глубоко зайдёт твоя… полезность.
И вот тогда до меня наконец дошла вся глубина авантюры. Это была не школа выживания. Это прямо школа чего-то другого. Где уроки будут преподавать не словами, судя по всему, а прикосновениями. Где экзаменом станет не знание, а выносливость. И где ставка, это всё, что во мне дрожало, замирало и начинало гореть под тремя парами глаз, обещавших либо погибель, либо такое падение, которое не снилось Волку.