Страница 25 из 27
Арсений не прекращал своих странных песнопений. Но теперь на его лице было напряжение. По стенам комнаты поползли трещины, из щелей в полу повалил туман. Он выжимал из места силы всё, чтобы удержать барьер, пока брат боролся внутри себя.
Одержимый Семён повернулся ко мне. Зелёный свет в его глазах теперь был единственным источником света в комнате, кроме трепещущего пламени масляной лампы, опрокинутой в углу.
— Подойди… — прошипел двойной голос. — Он хочет тебя… даже сейчас… его плоть кричит о тебе… Давай используем это… Сделаем эту связь его погибелью…
Он двинулся ко мне. Его шаги были неуверенными, будто марионеткой управляли два кукловода, тянущие за разные нитки. От него пахло теперь не только медведем и лесом, но и серой, и грозой, и чем-то сладковато-гнилостным. Этот запах бил в нос, щекотал горло, вызывая тошноту и… странное, головокружительное возбуждение. Это была магия. Грязная, запретная, взывающая к самым тёмным инстинктам.
Я отползла дальше, спиной наткнувшись на сундук. Подсвечник в моей руке казался смешной игрушкой.
— Не бойся… — сущность растянула его губы в улыбку, которой Семён никогда бы не улыбался. — Боль будет… лишь началом… Потом будет слаще, чем с ним… Мы знаем, чего ты хочешь… Хочешь, чтобы сломали… Хочешь, чтобы взяли силой… Он слишком… мягок… в глубине души…
Эти слова, как раскалённые иглы, вонзались прямо в самое потаённое, в то, в чём я боялась себе признаться даже в самые тёмные ночи. Сущность лгала. Она должна была лгать. Но в каждой лжи есть крупица правды, и эта крупица жгла как огонь.
Он был уже в двух шагах. Его рука, ещё получеловеческая, схватила меня за разорванный ворот рубашки и рванула на себя. Ткань окончательно разошлась по шву, обнажив плечо и часть груди. Холодный воздух и его горячее, испорченное дыхание обожгли кожу.
— Вот… — прошипело существо, и его взгляд упал на следы зубов и синяки на моей коже, метки Семёна. — Его знаки… Сотрём их… Поставим свои…
Он наклонился, и его губы, обожжённые зелёной магией, прикоснулись к самому тёмному синяку. Но это не было поцелуем. Это было осквернением. Из его рта выползло нечто вроде чёрного, дымного щупальца, которое обвилось вокруг моего плеча, впиваясь в кожу.
Боль была ледяной и жгучей одновременно, будто мне впрыскивали жидкий азот прямо в вены. Я закричала. И мой крик, наконец, достиг чего-то в глубине Семёна. Его тело содрогнулось, как в эпилептическом припадке. Зелёный свет в глазах погас на долю секунды, и в темноте я увидела его взгляд — полный такой чудовищной, животной ярости и боли, что кровь застыла в жилах.
— НЕТ! — это был уже только его голос, оглушительный рёв, от которого задрожали стены. Его рука, та самая, что держала меня, с силой, ломающей кости, отшвырнула меня прочь. Я ударилась о кровать и скатилась на шкуры. Он больше не боролся с сущностью. Он боролся за меня. И эта борьба принимала самый примитивный, самый страшный облик.
Его тело начало меняться стремительно, неконтролируемо. Одежда лопнула по швам. Кость хрустела, мышцы вздувались, покрываясь тёмно-бурой шерстью. Он упал на четвереньки, его позвоночник вытягивался, челюсть выдвигалась вперёд, заполняясь клыками. Это было превращение, но не то, плавное, подконтрольное, что я, возможно, представляла. Это была мука. Мука, через которую он прорывался к своей истинной силе, чтобы вышибить захватчика.
Но сущность не отпускала. Чёрные прожилки на его шкуре пульсировали, пытаясь сдержать метаморфозу, удержать форму, удобную для контроля. Зелёный свет теперь бился не в глазах, а под кожей, как пойманная молния, вырываясь клочьями шерсти и кровавой пеной из пасти. Комната наполнилась рёвом. Рёвом медведя, в котором звучала и человеческая ярость, и скрежет инородной магии. Мебель летела вдребезги. Каменная кладка печи дала трещину.
Арсений, бледный как смерть, упал на колени, но его голос не прерывался. Он пел теперь тише, но каждое слово падало на комнату свинцовой тяжестью, пригвождая реальность к месту, не давая битве сверхъестественных сил разнести дом в пыль.
Мирослав поднялся. На его губах была кровь. Он посмотрел на меня, на моё полуобнажённое, покрытое странным чёрным узором от прикосновения сущности тело, и его глаза вспыхнули не состраданием, а холодным, яростным интересом.
— Связь! — крикнул он мне, перекрывая рёв. — Он держится за тебя! Ты, как якорь! Разорви её!
— Как?! — закричала я в ответ, прижимаясь к стене.
— Точно так же, как он её создал! — Его голос был полон той же опасной, интеллектуальной ярости, что и у брата, но направленной иначе. — Страстью! Но не подчинением! Вызовом! Заяви свои права!
Я не поняла. Но понимать было некогда.
Семён-медведь, с зелёными всполохами под шкурой, развернулся ко мне. В его глазах, теперь полностью звериных, бушевала гражданская война. Голод, ярость, боль, и где-то в глубине знак. Знак меня.
Сущность, казалось, нащупала этот слабый луч. Медведь зарычал и сделал шаг вперёд, огромная лада с когтями, способными распороть быка, занеслась для удара. Но не для того, чтобы убить. Чтобы поймать. Чтобы прижать. Чтобы подчинить окончательно.
И в этот миг что-то во мне лопнуло. Не страх. Не покорность. То самое тёмное, ответное чувство, что он всколыхнул во мне. Чувство, что я не просто добыча. Что я часть этой безумной силы. Что его метки на мне это не только знак собственности, но и знак принадлежности. Моей принадлежности ему. И ничто, ни один чужак, не имеет права на это.
Я не отпрянула. Я встала. Разорванная рубашка висела на мне клочьями. Чёрный узор на плече горел ледяным огнём. Я посмотрела в его безумные, страдающие глаза и закричала. Не от страха. А от ярости. От того самого дикого, неподдельного вызова, на который он когда-то сам меня спровоцировал.
— Семён! — мой голос сорвался, но прозвучал железно. — Это МОЁ! Ты — МОЙ! Вылези из него, тварь, и ИСЧЕЗНИ!
Я не знала магии. У меня не было силы. У меня было только это. Голая, ничем не подкреплённая претензия. И вера. Вера в ту самую звериную, простую истину, которой он жил: что то, что его, трогать нельзя.
Лада медведя замерла в воздухе. Зелёный свет под шкурой вспыхнул ослепительно ярко, болезненно и вдруг начал сжиматься, концентрируясь в одной точке на его груди. Раздался вопль, уже полностью чужой, полный бессильной злобы. Чёрные прожилки поползли к той же точке, будто их высасывало воронкой.