Страница 22 из 27
Глава 10. Тревога
У дома нас ждал Арсений. Он стоял на крыльце, держа в руках прибор, стрелка которого теперь показывала в сторону леса, но не дрожала, а замерла на одном месте.
— Он отступил, — констатировал Арсений. — За пределы дальней скалы. Но не ушёл. Наблюдает. — Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по нашей связанной фигуре, по моему раскрасневшемуся лицу, по тому, как рука Семёна лежит у меня на талии. — Демонстрация, судя по всему, была… убедительной. И энергетически очень насыщенной. Скачки были значительными.
Семён лишь хмыкнул, подталкивая меня к двери.
— Сработало. И всё.
Внутри пахло едой. Мирослав накрывал на стол. Увидев нас, он замер с блюдом в руках, его ноздри слегка дрогнули, вбирая воздух. На его губах появилась та же, что и у Арсения, понимающая улыбка, но в его глазах вспыхнул не холодный интерес, а тёплый, почти восхищённый огонёк.
— Боже мой, — прошептал он театрально. — Вы пахнете… триумфом. И потом. И чем-то очень, очень личным. Поздравляю, брат. Ты не просто показал флаг. Ты водрузил его на самой высокой башне, да ещё и под звуки фанфар.
Его взгляд упал на меня.
— А ты, дорогая, выглядишь… просветлённой. Испуганный кролик превратился во что-то более уверенное. Ненадолго, но эффект потрясающий.
Я не нашлась, что ответить. Я была слишком переполнена, слишком опустошена одновременно. Семён скинул плащ и бросил его на лавку.
— Есть. И говорить меньше.
За обедом царила странная атмосфера. Напряжение внешней угрозы сменилось другим, внутренним. Арсений поглядывал на меня как на интересный образец, излучающий новые данные. Мирослав смотрел, как на изысканное блюдо, вкус которого он ещё не пробовал, но уже оценил аромат. А Семён… Семён смотрел на меня так, будто уже принял какое-то решение. Окончательное. И бесповоротное. Когда я встала, чтобы отнести свою тарелку, его рука легла на моё запястье, прямо над браслетом.
— Ты остаёшься здесь, — сказал он тихо, но так, что слышали все. — Помоешь посуду. Приберёшься. Ты теперь часть дома. Будешь нести свою долю.
Это не было наказанием. Это был следующий этап. Интеграция. Из пленницы в нечто, вроде жены? Рабыни? Члена стаи? Я кивнула, не в силах протестовать. Моё тело, мои нервы, всё во мне было настроено на его волну. На подчинение, которое приносило странный, горький покой.
Позже, когда я вытирала стол, Мирослав приблизился сзади так бесшумно, что я вздрогнула, только почувствовав его дыхание на своей шее.
— Он сделал тебя центром, — прошептал мужчина. Его палец, лёгкий, как перо, провёл по краю браслета. — Опасная честь. Теперь вся энергия дома… и весь гнев Леса… будут вращаться вокруг тебя. Ты стала осью.
Его палец скользнул выше, по внутренней стороне моего запястья, к чувствительной коже.
— И оси, знаешь ли, испытывают огромное давление. Рано или поздно их нужно… смазывать. Или они треснут. Запомни это.
Он ушёл, оставив на моей коже мурашки и смутное предчувствие. Я стояла с тряпкой в руках, глядя на пламя в камине, чувствуя на себе тяжесть трёх пар глаз и холодный, странный, сочувствующий взгляд из-за порога леса.
Я, похоже, только что перешла из разряда ученицы в активный элемент урока. Со всеми вытекающими… и втекающими… последствиями.
Вечер опустился на дом тяжёлым, неподвижным покрывалом. После демонстрации в лесу и странного, насыщенного подтекстами ужина воздух в главной комнате казался густым, как кисель. Я сидела на краю деревянной лавки у очага, бесцельно перебирая складки плаща, всё ещё пытаясь осмыслить границы своего нового «положения». Быть «частью дома» звучало смутно. Быть «под защитой» после сегодняшнего показа, отдавало постоянной, дрожащей эрекцией опасности. А «выйти за порог», звучало как нечто яркое, свежее и манящее.
Семён сидел напротив, натачивая свой огромный нож куском кожи. Его движения были размеренными, но в каждом взмахе чувствовалась затаённая, готовая вырваться сила. Он изредка бросал на меня взгляды, быстрые, оценивающие, будто проверял, не разваливаюсь ли я по швам. Арсений скрылся наверху в своей башне, а Мирослав, загадочно усмехаясь, удалился в свою комнату с книгой.
Я поднялась, чтобы подбросить поленьев в очаг. Когда я наклонилась, плащ распахнулся, и тонкая ткань рубашки натянулась на груди. Я почувствовала на себе взгляд. Горячий, как уголёк. Он не наблюдал, он рассматривал. Я замерла на полпути, с поленом в руках, и медленно обернулась. Семён не сводил с меня глаз. Нож был отложен в сторону. Его поза, до этого расслабленная, стала собранной, готовой к прыжку. В его глазах горел тот самый огонь, что и в лесу, дикая смесь обладания, вызова и неутолённой, копящейся жажды.
— Подойди сюда, — сказал он тихо. Голос был не громким, но он прозвучал как удар хлыста в тишине комнаты. Подстёгивающего меня под ягодицы.
Я поставила полено в корзину и медленно, через всю комнату, пошла к нему. Каждое движение отдавалось гулко в собственных ушах. Я остановилась в шаге от него. Он сидел, а я стояла, но ощущение было, будто это он нависает надо мной.
— Руку, — приказал он.
Я протянула ему руку с браслетом. Он взял её, но не для того, чтобы рассмотреть украшение. Его большой палец начал медленно, с гипнотическим давлением, водить по внутренней стороне моего запястья, по тонкой, чувствительной коже, где пульсировала кровь. Его прикосновение было одновременно грубым и невероятно точным. Касаясь одной точки, он будто будил эхом всю мою нервную систему.
— Ты дрожишь, — констатировал он, не выпуская моего запястья. — Опять. Всегда ты дрожишь, когда я рядом. От страха? Или от чего-то ещё?
— Я не знаю, — честно выдохнула я. Правда была где-то посередине, и эта неопределённость сводила с ума.
— Знаешь, — он поправил меня, и его палец пополз выше, по внутренней стороне предплечья, к локтевому сгибу. Каждое движение было медленным, неумолимым, как подъём воды при приливе. — Тело твоё знает лучше головы. Оно помнит. Что было в лесу. Что было прошлой ночью. Оно хочет повторения. Жаждет его. Я чувствую эту жажду. Она исходит от тебя, как пар от раненого зверя. «Да… вот именно я себя так и чувствую… как раненный зверь, в сарае у охотника».
Его другая рука поднялась и легла мне на талию. Широкая ладонь обхватила её почти целиком, пальцы впились в плоть чуть выше бедра. Он не притягивал меня, просто держал, обозначая границы, за которые я не могу выйти.