Страница 21 из 27
Воздух густел с каждым шагом. Когда мы вышли на поляну, он был уже там. Волк. Не просто зверь, а воплощение другой силы, не грубой ярости, а холодной, выносливой хитрости. Он лежал на мхе в центре, будто грелся под невидимым солнцем. Его шерсть отливала теперь чёрным серебром и сталью, а когда он поднял голову, глаза оказались цвета бледного янтаря и папоротника. В них не было злобы. Было… любопытство. «На мгновение мне показалось, что я вижу там жалость… Ко мне? Ему меня жаль? Или жаль упущенной добычи?»
Семён замер, выставив меня немного вперёд, как живой щит и знамя одновременно. Его пальцы впились мне в плечо. «Ёк-макарёк! Вот тебе и защитник, выставил на растерзание?»
— Видишь, Серый? — его голос грохнул, нарушая тишину. — Она под моей рукой. Моя.
Волк медленно встал, потянулся с грацией, от которой замирает сердце. Его взгляд скользнул по Семёну и прилип ко мне. Не к моему лицу, а к чему-то внутри. Казалось он прощупывает мои внутренние чувства, мои желания.
— Под рукой… — его хриплый голос прорезал тишину леса. Где-то взлетела стая птиц. Он был тихим, бархатным, как шорох листьев. — Или под пятой?
«Маленькая птичка, — услышала я сочувственный вздох этого существа в своей голове. — Я слышал твою песню прошлой ночью. В ней было столько боли. И страсти. И… потерянности».
Я вздрогнула. Семён почувствовал это и сжал сильнее.
— Молчи, — прошипел он, но это было обращено и ко мне, и к Волку.
— Зачем ей молчать? — голос звучал почти печально. — Её голос, это единственное, что ещё принадлежит только ей. Разве не так?
«Он уже забрал твоё тело. Запечатал его этим… — Взгляд Волка упал на браслет. — …этим красивым ошейником. Он гремит им, как цепью, перед всем Лесом, говоря: «Моё!». Но спрашивал ли он, чего хочешь ты?» Сейчас я поняла, что он пришёл не к медведю, он не собирался с ним разговаривать, все фразы были брошены, только для отвлекающего манёвра. Он пришёл говорить со мной.
— Она хочет жить, — рявкнул Семён, но в его уверенности появилась трещина, злобное, едва уловимое беспокойство.
— Жить? — Волк сделал шаг вперёд. Он больше не приближался, но пространство между нами будто сжалось. — Интересное определение. Жить в четырёх стенах, под присмотром ястребиного взгляда одного брата и холодным любопытством другого? Возможно, под ожиданием третьего. Жить, зная, что каждое твоё движение, каждая дрожь, каждый вздох, это предмет изучения?
А в голове в это же время звучало:
«Он, дикарь, медведь в человечьей шкуре. Его любовь, это обладание. Его защита, это тюрьма. Он не даст тебе вырасти. Он будет топтать землю вокруг тебя, чтобы не проросло ни одной лишней травинки, которую он не посадил сам».
Каждое слово било в самую суть моего смятения. Это было точнее, чем любые слова Мирослава. Волк видел насквозь.
— Он… защищает меня, — выдохнула я, и это прозвучало как жалкое оправдание. «Я загнала себя в угол. И теперь я не вижу выхода», — подумала я, глядя на Волка, я не надеялась, что он услышит. Это было признание перед самой собой.
Волк склонил голову набок. В его янтарных глазах вспыхнула искра странной нежности.
— От чего? От меня? — Он издал тихий, фырчащий звук, похожий на смех. — Я не стану рвать тебя на части, птичка. Зачем?
И снова в голове я услышала его хрип:
«Ты и так разорвана. Он сделал это за меня. Я… предлагаю иное. Свободу не «от», а «для». Для того, чтобы узнать, кто ты, когда на тебе нет этой тяжёлой лапы. Когда тебе не нужно притворяться… другой, а можно просто… почувствовать. Ветер в ветвях. Холод ручья. Тишину, в которой слышен только твой собственный пульс. И только тогда, когда ты этого хочешь…»
Семён зарычал, настоящим, звериным рыком. Он шагнул вперёд, заслоняя меня собой.
— Хватит! Твои сладкие речи, это яд для неё. Ты хочешь выманить её, чтобы сожрать!
— Я хочу дать ей выбор, — голос Волка стал твёрдым и ясным, как удар колокола. — То, чего ты ей никогда не дашь. Ты запираешь, а я… открываю дверь. Она заколдована, но замок прост. Нужно лишь её собственное желание повернуть ключ.
Он отступил на шаг, растворяясь в тени стволов, но его последние слова прозвучали в моей голове, обволакивая меня теплее, чем плащ Семёна:
«Когда устанешь от его тяжёлого дыхания на своей шее… когда захочешь вспомнить вкус своего собственного желания, а не его… просто выйди за порог. Его позволение не требуется. И позови. Тише шёпота. И я услышу. И покажу тебе, какая бывает свобода… на моей стороне Леса».
И он исчез. На поляне остались только мы, давящая тишина и сладковатый, предательский яд его слов, уже пускающий корни в моём, уставшем от этого сумасшедшего темпа, мозгу.
Семён резко обернулся. Его лицо было искажено не яростью, а чем-то пострашнее, паникой, тщательно скрываемой под маской гнева. Он схватил меня за подбородок, заставил смотреть в его тёмные, полные бушующей бури глаза.
— Никогда, — прохрипел он. — Никогда не слушай его. Это ложь. Свобода в его понимании, это быть съеденным заживо. Ты поняла?
Я смотрела на него, этого дикого, грубого, страшного человека, который был моим и тюремщиком, и защитой. И я кивнула. Потому что боялась. И потому что где-то в самой глубине, под страхом, уже шевелился тот самый чёрный, запретный ключ, именуемый «любопытство». Разгоралось желание узнать, что же имел в виду Волк. И правда ли, что дверь можно открыть самой.
— Я поняла, — тихо сказала я. Но мы оба знали, что это была неправда. Истина теперь дремала во мне, тёмным семенем, ждущим своего часа.