Страница 20 из 27
Глава 9. Смотрины
Мы шли. Каждый шаг по хрустящей хвое отдавался в натянутой, как струна, тишине леса. Рука Семёна, сжимавшая мою, была не просто связующей, она была каналом, по которому от его тела ко мне шёл непрерывный поток: тепло, уверенность, власть. И нечто ещё, что-то тёмное, пульсирующее возбуждение, которое он, казалось, не пытался скрывать. Оно витало в воздухе между нами, густое, как смола.
Он не просто вёл меня. Он демонстрировал. Его осанка, его взгляд, бросаемый по сторонам, всё кричало об обладании. Я была его трофеем, выведенным на всеобщее обозрение. И от этого, сквозь леденящий страх, пробивалась та самая, порочная гордость. Горячий браслет на запястье будто вторым сердцем бился в такт его шагам.
Тропа пошла под уклон, к заросшей папоротником низине, где воздух стал влажным и тяжёлым. Внезапно Семён остановился. Его тело напряглось, как у пса, почуявшего дичь. Он медленно повернул голову, всматриваясь в густую стену кустов и молодых ёлок справа от нас. Его рука не отпустила мою, но его ладонь легла на рукоять ножа на поясе.
— Не шевелись, — прошептал он, и его голос был низким, предназначавшимся только мне. — Не вздрагивай. Смотри прямо перед собой.
Я замерла, кровь стучала в висках. Я не видела ничего, кроме зелени и теней. Но чувствовала. Чувствовала тяжёлый, немигающий взгляд, полный ненависти и голодного интереса. Он был там. Волк. Семён не стал ускорять шаг или уводить меня. Наоборот. Он развернулся ко мне, заслонив своим телом от той чащи. Но это не была поза защиты. Это была поза собственника, закрывающего собой своё добро. «Обидно, даже, с одной стороны такая страсть, дикая, необузданная, а я себя начинаю ощущать вещью, собачкой на привязи, без права голоса».
Рука мужчины-медведя поднялась и легла мне на шею, большие пальцы нащупали пульсацию в яремной впадине. Его взгляд прилип к моему лицу, изучая каждую микродрожь.
— Он смотрит, — сказал Семён громче, уже не шёпотом. Его слова были предназначены и мне, и тому, кто в засаде. — Пусть смотрит. Пусть видит, как ты дышишь под моей рукой. Как твоя кровь стучит для меня.
«Черт, какие-то изощрённые смотрины получаются. Он меня продаёт ему что-ли, прямо реклама в стиле «товар лицом», ну или не лицом…»
Его пальцы нежно, почти ласково провели по синяку от своих же зубов на моей шее. Потом его рука скользнула ниже, на моё плечо, и сжала его. Было больно. Утверждающе. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моей кожи, и сделал глубокий, шумный вдох, как бы втягивая мой запах, смешанный с его меткой.
— Ты пахнешь страхом, — прошептал он мне в ухо, и его голос был густым, как мёд, и опасным. — Но под ним… под ним ты пахнешь мной. И собой. Нашей ночью. Нашей связью. Он чует это. И это сводит его с ума. Потому что это всё моё. Навсегда.
«Это его «навсегда» задело во мне не просто страх, а леденящий ужас»
Его рука, лежавшая у меня на плече, поползла вниз, по моей спине, под тяжёлым плащом. Шершавая ладонь скользила по тонкой ткани моей рубашки, и каждое движение его пальцев выжигало на коже линии огня. Он притянул меня ещё ближе, так что наши тела соприкоснулись по всей длине. Я почувствовала твёрдые мышцы его живота, мощную грудную клетку и, ниже, недвусмысленную, растущую плоть, упирающуюся мне в бедро. Он возбуждался. Прямо здесь, на глазах у скрытого врага, от самого акта демонстрации, от моей покорности, от нашего общих страха и ярости.
Это было безумие. Непристойно. «Нет… Неужели он ещё меня и…» Страшно было признаваться самой себе, но этот момент возбуждал, не знаю почему… но…
— Чувствуешь? — он дышал мне в губы, его глаза пылали в полутьме под пологом леса. — Чувствуешь, как моя кровь бьётся для тебя? Как моя плоть хочет тебя, даже когда вокруг пахнет смертью? Это и есть сила, Зайка. Сила, которая не знает страха. Только желание.
Его рука на моей спине опустилась ещё ниже, обхватив мою поясницу, и прижала меня к его набухшей плоти. Он совершил медленное, циничное движение бёдрами, потёрся о меня. Через слои одежды это было грубо, откровенно и настолько властно, что у меня перехватило дыхание. Я вскрикнула, коротко, подавленно, и вцепилась пальцами в складки его меховой жилетки.
— Да, — прошептал он, и в его голосе звучало дикое торжество. — Вот так. Пусть слышит. Пусть знает, какие звуки ты издаёшь для меня.
Из чащи донёсся низкий, протяжный рык. Полный такой лютой, бессильной ненависти, что по коже побежали мурашки. Но в нём не было угрозы нападения. Была ярость наблюдателя, лишённого добычи. Семён на мгновение оторвался от меня, повернул голову к источнику звука. На его лице расплылась медленная, звериная ухмылка.
— Видишь? — сказал он, снова глядя на меня. — Он понимает. Он не тронет. Не посмеет. Потому что ты теперь не просто мясо, ты моя. И это делает тебя сильнее, чем любой его клык.
Он снова поцеловал меня. Жёстко, властно, заявляя права на мои губы, на моё дыхание, прямо на глазах у того, кто жаждал меня. Это был поцелуй-плевок в сторону невидимого врага. Мне не оставалось ничего, я отвечала, забыв обо всём, о страхе, о лесе, о постороннем взгляде. «Всё было как во сне, я не хотела участвовать в этом фарсе, но… не могла отказаться или остановиться, будто заворожённая чем-то…» Остался только он, его вкус, его сила, впитывающая меня, и моё собственное, предательское тело, плавящееся от этого публичного, опасного обладания.
Когда он отпустил мои губы, мы оба тяжело дышали. Он прижал мой лоб к своей груди, и я слышала, как бешено колотится его сердце.
—Идём, — сказал он хрипло. — Показали достаточно.
На обратном пути его рука уже не просто держала меня — она обнимала за талию, прижимая к своему боку. Каждый его шаг отдавался в моём теле лёгким, намеренным толчком бедра. Он не скрывал своего состояния, и это, вопреки всякому стыду, зажигало во мне ответный огонь. Я шла, прилипшая к нему, чувствуя, как стыд и накрученное до предела желание заставляет меня истекать соком. Лес вокруг, казалось, выдохнул. Напряжение спало, но в воздухе повисло новое знание: границы были нарушены. Ритуал завершился. И добыча добровольно склонила голову перед хищником, найдя в этом извращённое, головокружительное наслаждение.