Страница 18 из 27
Глава 8. Право на выживание
Свет, пробивавшийся сквозь единственное маленькое окно под самым потолком, был серым, водянистым. Рассвет в Лесном Узле, казалось, не решался наступить по-настоящему. Я лежала на шкурах, слушая, как в печи потрескивают дрова и как за стенами воет предрассветный ветер. Тело моё было одной сплошной болью. Но не тупой и обессиливающей, а чёткой, ясной, как карта, на которую нанесены все границы нового владения. Каждый синяк от его пальцев, каждый след зубов и когтей на коже был как рубеж, как печать. Внутри тоже всё ныло. Это была пустая, разорённая и в то же время навсегда изменённая территория.
Я слышала его дыхание на кровати, ровное, мощное, как отдалённый гром. Он спал. Или делал вид. Я не решалась пошевелиться. Присутствие его в комнате было настолько плотным, физическим, что казалось, можно упереться ладонью в стену из его сна. Но ждать в оцепенении я не могла. Осторожно, стараясь не скрипеть суставами, я поднялась, накинула на себя то, что осталось от моей одежды, разорванную рубашку, шорты с оторванной пуговицей. Холодный пол обжёг босые ступни. Я прокралась к двери, взялась за ручку…
— Куда?
Голос был тихим, хриплым от сна, но в нём не было ни капли неопределённости. Он бодрствовал. Всегда.
— В уборную, — выдавила я, не оборачиваясь. — Или это тоже запрещено?
Сзади послышался звук, он поднялся с кровати. Я замерла, чувствуя, как по спине пробегает холодок, но уже не страха, скорее, животного ожидания. Я съёжилась. Он подошёл вплотную. Его тело, огромное и тёплое, встало за моей спиной. Он не касался меня, но я чувствовала каждый его мускул, каждый вдох.
— Запрещено выходить без спроса, — сказал он прямо в моё ухо. Его руки обхватили мои бёдра, и я вздрогнула. Но это не было лаской. Он проверял, не дрожу ли я. Искал признаки слабости. — И без защиты.
Одна его рука скользнула вперёд, ложась мне на живот, прижимая к нему. Другая взяла мою руку, подняла её, и я почувствовала, как что-то холодное и тяжёлое надевается на моё запястье. Я опустила взгляд. На руке лежал широкий браслет из тёмного, почти чёрного металла, украшенный грубыми рунами. Он был красивым в своей первобытной простоте и пугающе тяжёлым.
— Что это?
— Защита, — коротко ответил он, отпуская мою руку. Его пальцы на мгновение задержались на браслете, и руны слабо вспыхнули тусклым оранжевым светом, будто раскалённые изнутри. — И маяк. Он не даст тебе потеряться. И не даст ничему… прикоснуться к тебе без моего ведома. Теперь иди.
Он отошёл, дав мне пространство. Я потянула дверь и вышла в коридор, чувствуя непривычную тяжесть на руке. Браслет грелся, как живой. Он был одновременно ошейником и щитом. Унизительно и… отчасти, успокаивающе. В доме было тихо. Мирослав, судя по запаху свежесваренного травяного чая, уже был на кухне. Арсения нигде не было видно — вероятно, на своей «вахте» наверху.
Я сделала свои дела в крошечной, но чистой пристройке-уборной и, уже возвращаясь, столкнулась в коридоре с Мирославом. Он шёл навстречу, неся два фарфоровых стакана. Его взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул по мне, по моей измятой, разорванной одежде, по синякам и царапинам на ключице, которые я не могла прикрыть, и, наконец, остановился на браслете.
— О, — произнёс он без всякого выражения. — Он очень быстр. Уже заковал в железо и плоть.
— Он говорит, это для защиты, — буркнула я, пытаясь пройти мимо.
Мирослав ловко блокировал мне путь, не пролив ни капли из стаканов.
— Конечно. От всего. Включая, — он слегка наклонился, и его голос стал тише, нежнее. — Излишне любопытных братьев. Умно. Грубо, но умно. Он всегда считал, что лучший замок, это тот, который нельзя взломать, не сломав то, что внутри.
Его глаза встретились с моими:
— Больно?
Вопрос был задан с искренним, почти клиническим интересом.
— Не твоё дело, — прошипела я, чтобы не разрыдаться.
— Напротив, — возразил он, и в его глазах вспыхнул холодный огонь. — Теперь это дело всего дома. Ты стала… фактором. Постоянным и весьма нестабильным. Боль, страх, ярость, всё это волны. Они расходятся. И достигают даже самых защищённых берегов. — Он протянул мне один из стаканов. — Пей. Это поможет с дрожью.
Я машинально взяла стакан. Жидкость пахла мёдом, имбирём и чем-то горьковатым. Я сделала глоток. Тёплая волна разлилась по желудку, успокаивая мелкую дрожь в руках.
— Почему вы все такие… разные? — спросила я внезапно, сама удивляясь своему вопросу. Наверное это была возможность отвлечься от осознания собственного положения и боли.
Мирослав улыбнулся, как учитель, наконец услышавший от ученика вдумчивый вопрос.
— Потому что Узел требует разного. Порядок, это наш дорогой Арсений, Знание, скромно кланяюсь, и Сила, тут всё очевидно. Три столпа, на которых держится равновесие. Семён… он наша плоть, наша когтистая лапа, наша ярость. Он защищает то, что есть. Я же… — он сделал паузу, его взгляд стал отстранённым. — Я ищу то, что может быть. Новые вкусы, новые ощущения, новые… возможности.
Его глаза вернулись ко мне:
— А ты, милая Зая, самая новая из всех возможностей, что попадали сюда за последние сто лет. И Семён только что заявил на тебя свои дикарские права. Это… меняет баланс.
— Что ты имеешь в виду?
— Я имею в виду, — он отхлебнул из своего стакана. — Что теперь ты не просто потерявшаяся душа. Ты, вроде как, трофей самого сильного. Это делает тебя одновременно и более защищённой, и в тысячу раз более уязвимой. Волк будет жаждать тебя ещё сильнее, как знак своего превосходства, если сумеет отнять. Другие… силы в Лесу тоже обратят внимание. А мои братья…
Он усмехнулся:
— Ну, Арсений будет изучать тебя как феномен, влияющий на Семёна. А я… я буду наблюдать, как дикое семя, посеянное в тебя, прорастёт. И каким будет цветок.
Его слова были как тончайшие иглы, вонзающиеся прямо в мозг. Я чувствовала себя не человеком, а шахматной фигурой, которую только что передвинули на опасное, центральное поле.
— Я не хочу быть трофеем или цветком, — прошептала я.
— Желания, увы, имеют здесь очень малый вес, — констатировал он. — Здесь важны действия. И последствия. Действие Семёна было мощным и недвусмысленным. Последствия… мы все скоро ощутим. А теперь, прошу прощения, мне нужно отнести чай брату. Он, кажется, не спал всю ночь, наблюдая за скачками энергии.
И он скользнул мимо меня, оставив в воздухе шлейф из аромата чая и невысказанных угроз. Я вернулась в комнату Семёна. Он стоял у окна, глядя в серый лес. На нём были только штаны. Спина, испещрённая шрамами, была напряжена.