Страница 17 из 27
— Не могу, — прошептал он в темноту. Голос его был тихим, хриплым, будто срывающимся с самых глубин. В нём не было ни ярости, ни повелительных нот. Была только голая, неудержимая, мучительная потребность. — Чёрт. Не могу терпеть.
Доски пола тихо скрипнули под его тяжестью. Он не встал с кровати. Он сполз с неё. Оказался рядом со мной на полу. Я чувствовала, как его огромная, горячая тень нависла над моим скрюченным телом. Я не шевельнулась. Не закричала. Инстинкт подсказывал: любое движение сейчас будет спровоцировать атаку. Его рука, большая и шершавая, легла на моё бедро поверх тонкой ткани рубашки. Его прикосновение было уже не властным, а… жаждущим. Дрожащим от сдерживания.
— Ты вся здесь… пахнешь страхом. И… мной, — прошептал он, и его губы коснулись моей спины, чуть выше талии, сквозь рубашку. Это был не поцелуй. Это было вдыхание. Как будто он пытался вобрать в себя мой запах, смешать его со своим окончательно. — И этим… чёртовым волнением, что витает в воздухе. Оно сводит с ума.
Его рука поползла выше, обхватывая мою талию, и перевернула меня на спину. Я не сопротивлялась. В темноте я лишь смутно видела очертания его лица, склонившегося надо мной. Его глаза были двумя узкими, светящимися щелями.
— Я сказал, что научу тебя контролю, — прохрипел он, и его тело прижалось к моему, всей своей тяжестью, всей своей испепеляющей жарой. Он был между моих ног, его мощные бёдра раздвинули мои, его возбуждение, огромное и твёрдое, даже сквозь ткань шорт давило на самую чувствительную часть меня. — Но я солгал. Сначала… сначала я сам должен его обрести. А для этого… мне нужно взять то, что уже моё. Окончательно.
Его губы нашли мои в темноте. На этот раз в поцелуе не было ничего, кроме чистой, необузданной жажды. Это было поглощение, утверждение и присвоение. Он пил из меня воздух, звуки, саму суть, и я отвечала тем же, вцепляясь ему в волосы, в плечи, позволяя волне животного отклика смыть остатки страха. «Я не могла сопротивляться, я была взвинчена от накрученного ими желания». Он был прав. Сейчас это было его. И в этом безумии было странное, ужасное освобождение.
Его руки рвали на мне одежду — жалкие остатки рубашки, джинсу. Звук рвущейся ткани был похабным и победным. Холодный воздух логова обжёг обнажённую кожу, но следом пришло тепло его тела, накрывающего меня целиком, как лавина.
— Моя, — рычал он в мою кожу, кусая плечо, шею, грудь. Его ладони сдирали с меня всё, что оставалось от гордости, от личности, оставляя только дрожащую, готовую плоть. — Моя, чтобы защищать. Моя, чтобы… взять.
Он не стал ждать, не стал готовить. Его рука грубо проникла между моих ног, проверив, есть ли во мне та же готовность, что и у его плоти. Я вскрикнула от резкого, влажного вторжения его пальцев, но крик был тут же заглушён его ртом. Я была более чем готова, и это, кажется, свело его с ума окончательно.
Он освободил себя одним резким движением, и в следующее мгновение его тело надвинулось на меня, заполнив мир. Он вошёл не медленно, не осторожно. Он входил, как вбивают кол в землю, с одной, сокрушительной, не терпящей сопротивления силой. Боль, острая и разрывающая, пронзила меня, смешавшись с таким всепоглощающим чувством заполненности, что у меня перехватило дыхание. Я выгнулась, издав звук, средний между стоном и рыданием. Он замер на мгновение, его тело дрожало от невероятного усилия сдерживания зверя.
— Всё, — прошептал он, и в его голосе была почти мольба. — Теперь всё. Ты моя. Полностью.
И он начал двигаться. Не было ритма, не было нежности. Это было первобытное, хищное утверждение права. Каждый толчок был глубоким, до самой сути, каждый отход как мучительное лишение. Он держал меня так крепко, что на моей коже оставались следы от его пальцев и когтей, а его зубы искали новое место для метки на моей шее, груди, плече. Это было не соитие. Это было поглощение. «Он драл меня в полном смысле этого слова, как зверь». Он растворял меня в себе, в своей силе, в своей необузданной жажде, а я, потеряв всё, цеплялась за него, как утопающий за скалу, встречая каждый его удар встречным движением бёдер, отвечая на его рыки приглушёнными стонами и попытками вдохнуть воздуха.
Тьма, запах зверя, боль, невероятное, запретное наслаждение от этой абсолютной власти, ужас и унижение, всё смешалось в один водоворот. Я перестала быть собой. Я стала частью его бури. И в центре этого урагана рождалось что-то новое. Что-то тёмное, цепкое и полностью принадлежащее ему.
Когда волна накрыла его, его тело содрогнулось в тихом, сдавленном рыке, и он влил в меня всю свою ярость, всю свою одержимость, всю свою невыносимую тяжесть. А я, зажатая между ним и шкурой, почувствовала, как что-то внутри тоже обрывается, и конвульсии моего собственного, запоздалого оргазма сотрясают меня, вырывая последний, беззвучный крик.
Он остался лежать на мне, тяжело дыша, его пот смешивался с моим. Теперь его запах был не просто на мне. Он был во мне. Прошло несколько бесконечных минут. Потом он медленно, будто с огромным усилием, поднялся, откатился в сторону и сел на пол, спиной к кровати. Я лежала неподвижно, чувствуя, как по моим бёдрам стекают следы его владения, как ноет каждая мышца.
В темноте зажглась спичка. Он зажёг лампу. Слабый свет озарил нас. Он сидел, обхватив колени, его взгляд был прикован к полу. Его лицо было не маской торжествующего победителя, а маской человека, только что столкнувшегося с чем-то, чего он сам испугался.
Я посмотрела на своё тело. Синяки, следы зубов, ссадины, царапины… И знание, что я теперь не просто гостья, не просто добыча. Я стала чем-то другим. Частью его территории, отмеченной самым примитивным способом.
— Теперь спи, — сказал он хрипло, не глядя на меня. — Теперь ты в безопасности. Никто. Никто не посмеет тебя тронуть.
Он погасил лампу и снова лёг на кровать. Но я слышала, что он не спит. Он слушал. Охранял. Я лежала на его шкуре, пахнущая им, носящая его следы внутри и снаружи. И понимала, что первый этап школы закончен. Урок усвоен до конца. Теперь я знала цену защиты в этом мире. И цену той «медвежьей доли», на которую он претендовал. Это была цена полного уничтожения старой себя. «И это заставило беззвучно разрыдаться. Где я свернула не туда».
А за окном, в холодной, беззвёздной ночи, на опушке замерли два жёлтых огонька. Они видели. И всё ещё ждали, когда этот новый, хрупкий союз даст трещину. Но пока трещины не было. Была только тяжёлая, звериная тишина логова и запах двух существ, навсегда изменивших друг друга.