Страница 15 из 27
Глава 7. Присвоение
Я не смела противиться, напряжение, которое оставил во мне Семён, делало своё дело.
— Теперь повернись ко мне спиной. И стань на колени. Здесь, на ковре.
Моё сердце ёкнуло. «На колени?» Это звучало унизительно. Но в его голосе не было похабности Семёна. Была лишь уверенность знатока, готовящегося к работе. Любопытство пересилило. Я медленно опустилась на колени на толстый ковёр перед его креслом, спиной к нему.
Я ожидала, что он прикоснётся ко мне. Но он этого не сделал. Я лишь слышала его ровное дыхание у себя за спиной.
— Закрой глаза, — прошептал он. — И сосредоточься на звуках. На треске огня. На скрипе дома. На биении своего сердца.
Я закрыла глаза. Внезапная темнота и тишина усилили все остальные чувства. Я чувствовала тепло огня на одной щеке и лёгкий прохладный сквозняк от окна, холодившего другую. Чувствовала грубый ворс ковра под коленями. И чувствовала… его присутствие. Не физическое, а энергетическое. Оно было похоже на лёгкую паутину, которая медленно опускалась на мою кожу.
— Твоё тело полно напряжения, — заговорил его голос, низкий и убаюкивающий. — Здесь, в плечах. Здесь, у основания шеи. Его оставил страх. Его оставила грубая сила. Но напряжение, это тоже энергия. Её можно не выплёскивать, как это делает мой необузданный брат. Её можно… трансформировать.
Его пальцы, наконец, коснулись моих плеч. Но не так, как это делал Семён. Это было похоже на прикосновение пианиста к клавишам перед началом сложной пьесы. Лёгкое, изучающее, без нажима.
— Дай мне эту энергию, Зая, — прошептал он, и его губы почти коснулись моего уха. Его дыхание пахло мятой и чем-то пряным. — Дай мне своё напряжение. И я превращу его во что-то прекрасное.
Его пальцы начали двигаться. Это не был массаж. Это было колдовство. Каждое прикосновение было точным, выверенным, и оно посылало волны расслабления и… чего-то ещё, гораздо более опасного, прямо в центр моей нервной системы. Он разминал зажатые мышцы у меня на шее, и я не могла сдержать тихий стон. Это был стон облегчения, смешанного с пробуждающимся желанием. После грубых лап Семёна эти умелые, тонкие пальцы казались инструментами невероятной, изощрённой пытки.
— Да, вот так, — одобрил он, и его руки соскользнули ниже, к лопаткам, проникая под разорванную ткань рубашки. Его пальцы скользили по моей спине, по позвоночнику, позвонок за позвонком, и каждый нерв на их пути вспыхивал, как фейерверк. — Ты держишь в себе столько… огня. Позволь мне разжечь его правильно. Медленно. До самого твоего ядра.
Одна его рука осталась на моей спине, продолжая свои гипнотические пассы, а другая скользнула вперёд, обхватывая моё горло. Не чтобы задушить. Чтобы чувствовать пульс. Его большой палец снова лёг на место укуса Семёна.
— Он пометил тебя грубо, — снова прошептал Мирослав, и его губы коснулись кожи у моего уха, холодные по сравнению с его дыханием. — Но метка, это просто знак. Важно, что за ним стоит. А я… я могу научить тебя наслаждаться самим знаком. Каждой его частичкой.
Его рука на моей спине опустилась ниже, к пояснице, и прижала, заставив меня выгнуться. Другая рука соскользнула с горла вниз, скользнула под рубашку и обхватила мою грудь. Его ладонь была прохладной, а моя кожа, пылающей. Контраст заставил меня вздрогнуть и издать ещё один, более громкий стон.
— Тише, — прошептал он. — Или ты хочешь, чтобы он услышал? Чтобы он ворвался сюда и снова забрал тебя грубой силой? — Его пальцы сжали сосок, закрутили его, и волна сладкой боли пронзила меня. — Или ты хочешь, чтобы это было наше? Тихое. Тайное. Искусное.
Я не могла ответить. Его слова, его прикосновения, его полный контроль над ситуацией сводили меня с ума. Это была игра в подчинение, но совершенно иного рода. Здесь я подчинялась не силе, а мастерству. И это было в тысячу раз опаснее. Его рука, лежавшая у меня на груди, медленно поползла вниз, по животу, к краю моих шортиков. Его пальцы ловко дёрнули их, так, что грубая молния сама расступилась перед этим нежным натиском.
— Он забрал твой страх и твою ярость, — говорил Мирослав, а его губы оставляли лёгкие, как пух, поцелуи по моей шее и плечу. — А я заберу твоё терпение. Твою выдержку. Я растопчу их и сделаю из них нектар, которым ты будешь упиваться.
Его рука проникла по одежду, белья на мне не было после посягательства Семёна. Пальцы Мирослава были такими же умелыми и безжалостными, как и всё остальное. Они нашли меня мокрой, готовой, иронически подготовленной Семёном для другого. Но Мирослав не стал повторять его действий. Он не стал сразу брать штурмом. Он начал с невероятно медленного, дразнящего движения, кончиком одного пальца он водил по самому чувствительному месту, едва касаясь, заставляя меня дрожать и непроизвольно двигать бёдрами в такт этому мучению.
— Видишь? — он дышал мне в ухо, и его собственное дыхание стало неровным. — Это и есть контроль. Виртуозный контроль. Я доведу тебя до края, Зая. До самого края. Но я не дам тебе упасть. Пока не решу, что ты заслужила падение.
Я вцепилась пальцами в ткань рубашки, пытаясь удержаться в реальности, которая уплывала из-под ног, заменяясь водоворотом чистого, концентрированного ощущения. Он играл на моём теле, как на дорогом инструменте, выжимая из него звуки, о которых я и не подозревала.
Внезапно снаружи раздался оглушительный, яростный волчий вой. Он был так близко, что, казалось, раздавался прямо за окном. В нём слышалась не просто злоба, а какая-то магическая сила, от которой задрожали стёкла в рамах.
Я вскрикнула от неожиданности, инстинктивно выпрямилась.
Руки Мирослава резко оторвались от меня. Он встал, одним плавным движением поднял меня с колен и поставил за своей спиной, лицом к окну. Его поза, до этого расслабленная и соблазняющая, в мгновение ока стала напряжённой, защитной. В дверь, не стуча, ворвались Семён и Арсений. Его лицо было искажено звериной яростью, глаза горели в полутьме.
— Он перешёл черту! — прорычал он. — На мгновение. Чуть не коснулся барьера. Что ты тут делал? — Его взгляд переметнулся с Мирослава на меня, стоящую за ним, с растрёпанной одеждой и пылающим лицом.
— Поддерживал огонь, — холодно ответил Мирослав, не отводя взгляда от окна. — И следил за маяком. Который, кажется, вспыхнул слишком ярко.
Арсений спустился по лестнице, держа в руках прибор, который теперь пульсировал тревожным фиолетовым светом.
— Эмоциональный всплеск, — констатировал он, глядя на меня. — Сильный. Чистый. Это и было той слабиной. Той брешью.