Страница 14 из 27
— Не выйдет за черту. Не посмеет. Но… — он посмотрел на меня, и в его взгляде смешались желание, досада и новая, свинцовая тяжесть ответственности. — Теперь тебе нельзя выходить одной. Ни на шаг. Понятно?
Раньше я бы взбунтовалась. Сейчас же, с пульсирующим следом его зубов на шее и свежей памятью о волчьем взгляде, я лишь кивнула. Это был не подчинённый кивок. Это было признание реальности. Я впустила в свою жизнь бурю. И теперь должна была жить по её законам.
Арсений, похоже, сделал какой-то мысленный вывод.
— Наблюдение необходимо усилить. И тебе, Семён, стоит быть… осмотрительнее. Твои методы вносят сильные возмущения в поле Узла. — Он повернулся и направился к себе, наверх, в свою башню из книг и приборов.
Я осталась наедине с Семёном. Тишина между нами снова наэлектризовалась, но теперь в ней появился новый оттенок общей угрозы извне.
— Иди, умойся, — повторил он, но теперь его голос звучал немного устало. — Потом будем ужинать. И… — он тяжко вздохнул, — поговорим. По-настоящему.
«Поговорим». После всего, что произошло, это слово звучало почти страшнее, чем «возьму». Потому что разговор предполагал правила, смыслы, последствия. А я была готова только к потоку ощущений, смывающему всё на своём пути.
Поднявшись в свою временную комнату, я заперла дверь (слабая, иллюзорная защита) и подошла к тазу с водой. Сняла рубашку. В тусклом зеркале я увидела своё отражение: раскрасневшееся лицо, растрёпанные волосы, а на бледной коже тёмно-багровый след от его зубов на шее. Как печать. Рядом, на ключице — невидимый, но ощутимый для меня след от пальца Мирослава.
Я была полем битвы, на котором только что сошлись две силы. И где-то на трибуне, холодно наблюдая, сидел третий. А за окном, в сгущающихся сумерках, зажглись две жёлтые точки, которые ждали, сгорая от нетерпения.
Школа страсти только что ввела новый предмет: «Основы выживания в условиях обострившейся конкуренции и внешней угрозы». И я, похоже, была и главным призом, и разменной монетой одновременно.
Я провела мокрой тряпкой по укусу. Больно. Но приятно. Это «приятно» пугало больше всего. Потому что означало, что точка невозврата уже где-то позади. Далеко позади.
Ужин был странным, напряжённым действом, разыгрываемым на фоне невидимой, но ощутимой угрозы. За окнами, за пределами круга света от камина и масляных ламп, сгущалась тьма, в которой прятались жёлтые глаза.
Мы ели густой овощной суп с дичью, приготовленный, к моему удивлению, Арсением, его движения на кухне были столь же точными и экономичными, как и за столом с чертежами. Семён сидел напротив меня, поглощая порцию за порцией, его взгляд время от времени тяжёлой гирей опускался на меня, будто проверяя, на месте ли его «добыча». Мирослав ел мало, больше наблюдая за игрой пламени в камине и за тем, как тени ложатся на моё лицо.
— Он не уйдёт, — наконец произнёс Арсений, откладывая ложку. Он не уточнял, кто «он». — Его присутствие искажает потоки на периферии. Он ждёт сигнала. Слабости.
— Какой слабости? — спросила я, обжигая губы горячим бульоном.
— Любой, — коротко бросил Семён. — Страха. Неуверенности. Желания, оставленного без защиты. Он хищник. Он чувствует дурманящий запах незащищённой плоти.
Он посмотрел прямо на меня и продолжил:
— А ты сейчас вся и есть сплошная незащищённая плоть. И не только физически.
Его слова висели в воздухе, как обещание и как приговор. Я отставила миску, чувствуя, как по телу снова бегут мурашки — уже не только от страха перед Волком.
— Значит, мне нужно научиться защищаться, — сказала я, и мои слова прозвучали тише, чем я хотела.
— Защищаться? — Мирослав повернул ко мне голову, и в его глазах вспыхнул холодный огонёк интереса. — От кого именно, Зайка? От Волка? Или… от нас?
Тишина в комнате стала звенящей. Даже потрескивание поленьев в камине казалось нарочито громким.
— От всего, что может причинить вред, — выдохнула я, понимая всю шаткость своей позиции.
— Вред, — повторил Арсений задумчиво. — Понятие относительное. Ожог может причинять боль. Но тот же огонь ещё и согревает. Всё зависит от дозировки. И от… добровольности.
Он встал, подошёл к своему рабочему столу и взял один из приборов. Вернулся и поставил его на стол рядом со своей тарелкой. Стеклянная колба внутри медленно пульсировала тусклым красным светом.
— Это индикатор внешних воздействий, — пояснил он. — Сейчас он регистрирует попытки тонкого влияния. Попытки… прощупать нашу защиту. И найти в ней брешь.
— То есть он может… заглянуть сюда? Увидеть нас? — спросила я, и голос мой дрогнул.
— Не увидеть глазами, — ответил Арсений. — Но почувствовать. Эмоции, особенно сильные из них имеют энергетическую подоплёку. Ярость, ужас, экстаз… они, как маяки в ночи.
Он посмотрел на прибор, потом на меня:
— Тебе следует контролировать свои эмоции. Или, по крайней мере, не оставлять их без присмотра.
«Контролировать эмоции». После дня, проведённого в шоке, страхе и первобытном возбуждении, эта фраза звучала как самая жестокая шутка.
— Я попробую, — просто сказала я.
После ужина Семён приказал мне оставаться в главной комнате, пока он и Арсений будут проверять периметр дома. Мирослав остался со мной, якобы для того, чтобы поддерживать огонь в камине и «наблюдать за индикаторами». Но я понимала, что это ещё одна форма караула.
Мы остались одни. Он сел в кресло у огня, взял книгу, но не открыл её. Просто смотрел на меня, пока я бесцельно бродила по комнате, пытаясь не смотреть в тёмные окна.
— Тебе невыносимо сидеть на месте, — заметил он. — Тебя переполняет энергия. Та, что дал тебе Семён. И та, что привлёк Волк. Тебе нужно её израсходовать, иначе она съест тебя изнутри.
— И что ты предлагаешь? — остановилась я посреди комнаты, повернувшись к нему. — Снова пойти рубить дрова?
— Есть способы изящнее, — он улыбнулся. Мужчина положил книгу на стол. — Подойди ко мне.
Это было не приказание Семёна, а мягкая, но не терпящая возражений просьба. Я медленно подошла, остановившись в шаге от его кресла.
— Сними плащ, — сказал он. Я была всё ещё в плаще Семёна, накинутом поверх рубашки. Я колебалась. — Сними. Он тебя отягощает. Его тяжесть… не для этой комнаты. Не для этой ночи.
Я стянула плащ и отбросила его на соседнее кресло. В одной тонкой, разорванной рубашке я почувствовала себя ещё более обнажённой.