Страница 13 из 27
Глава 6. Точка невозврата
Дом поглотил меня, как пещера. Прохладная полутьма прихожей была густой, почти осязаемой после ослепительного солнца и огня Семёна. Я прислонилась к косяку, пытаясь перевести дух. Тело всё ещё звенело, как натянутая струна, а между ног пульсировало влажным, стыдным эхом. Запах его пота, дерева, дикой мужской плоти, въелся в кожу, смешался с моим собственным, создав какой-то новый, первобытный аромат, который я теперь носила на себе, как клеймо.
Спустя мгновение я услышала его тяжёлые шаги на крыльце. Он не вошёл сразу, давая мне время. Или наблюдая. Я оттолкнулась от стены и почти побежала вглубь дома, в сторону кухни, где была вода. И наткнулась на Мирослава.
Он стоял у открытого окна в гостиной, спиной ко мне, созерцая лес. В руках у него был тонкий фарфоровый стакан с дымящимся настоем. Он был одет безупречно, для лесного жителя, тёмные брюки, свободная рубашка из тонкого льна, расстёгнутая на две пуговицы. Казалось, он впитал в себя весь прохладный, рассеянный свет комнаты.
— Буря утихает? — спросил он мягко, не оборачиваясь. Его голос был как шёлк по коже, нежным и приятным.
Я замерла. «Он знает. Он всё чувствует». Эта мысль пронзила меня острее любого взгляда.
— Я… не уверена, — прохрипела пытаясь заставить себя отвернуться и не смотреть на его ягодицы.
Он медленно повернулся. Его взгляд, тёплый и проницательный, скользнул по мне, по разорванной у горловины рубашке, по разгорячённому лицу, по рукам, которые я бессознательно сжала в кулаки. Он не улыбался. Его выражение было сосредоточенным, изучающим.
— Семён обладает определённой… прямолинейностью, — заметил он, сделав маленький глоток. — Он не верит в полутона. Либо да, либо нет. Либо холодно, либо горит. Удобная философия для зверя. Но она не всегда подходит для хрупкого человека.
— А какая у тебя философия? — спросила я, внезапно раздражённая его спокойствием. Мне хотелось, чтобы мир качнулся, затрещал по швам, как это только что было. А он стоял, такой невозмутимый, словно наблюдал за спектаклем.
— Моя? — Он слегка склонил голову. — Я верю в нюансы. В оттенки вкуса, запаха, прикосновения. В искусство медленного раскрытия. В то, что самый сладкий плод это тот, который созревал дольше всех, томясь на солнце. — Он отставил стакан и сделал шаг ко мне. — Ты пахнешь страхом. И возбуждением. И им. Очень сильно им. Это… напрягает.
Он подошёл так близко, что я почувствовала лёгкий, дразнящий аромат его настоя в кружке, мята и что-то цветочное. Он не касался меня, но пространство между нами сгустилось, стало заряженным.
— Он пометил тебя, — констатировал Мирослав, и его глаза задержались на моей шее, на том самом месте. — Грубо, но эффективно. Дикарь.
— А ты бы сделал иначе? — выпалила я, чувствуя, как по щекам разливается жар.
Он улыбнулся. Это была не ухмылка Семёна, а что-то более сложное, более опасное.
— О, да. Совершенно иначе. — Его рука поднялась, и кончик указательного пальца, прохладный и идеально гладкий, коснулся кожи чуть ниже укуса. Он провёл едва заметную линию вдоль ключицы. Мурашки побежали по всему моему телу.
— Я бы начал отсюда. Очень медленно. Давая коже запомнить каждую миллисекунду прикосновения. Заставив всё твоё существо кричать от одного только ожидания следующего. — Его палец скользнул к вырезу рубашки, к месту, где ткань была надорвана. Он не пытался заглянуть внутрь. Он просто водил по краю разрыва, и это было невыносимо эротично. — Нетерпение, милая Зайка, — это тоже форма наслаждения. Самая изощрённая.
Я замерла, парализованная этим тихим, вербальным соблазном. После грубой силы Семёна эта тонкая, интеллектуальная игра была как лезвие бритвы, невидимое и смертельно острое.
— Я вам не игрушка, — прошептала я, но в голосе не было прежней уверенности.
— Конечно нет, — согласился он, убрав палец. — Игрушки ломаются. А ты… ты гнёшься. Красиво. И, я подозреваю, не ломаешься вовсе. В этом твоя прелесть.
Сзади раздался скрип открывающейся двери. В дом вошёл Семён. Запах леса и зноя ворвался вслед за ним. Он остановился на пороге, его взгляд перешёл с Мирослава на меня, застывшую в двух шагах от него. Что-то тёмное промелькнуло в его глазах.
— Мешаю? — прорычал он, но в его тоне звучало явное «Не трогай моё! Получишь по морде».
Мирослав отступил на шаг, его лицо снова стало вежливо-нейтральным.
— Мы просто беседовали об искусстве, брат. О терпении. — Он взял свой стакан. — Я пойду проверю барометр. Чувствую, давление падает.
Он скользнул мимо Семёна, как тень. Медведь проводил его взглядом, затем медленно подошёл ко мне.
— Он тебя трогал? — спросил он прямо, его голос был низким и опасным.
— Нет, — ответила с дикой уверенностью. — Только говорил.
— Говорить он умеет, — проворчал Семён. — Словами можно облапать не хуже, чем руками. Понимаешь разницу?
Я кивнула, не в силах ответить. Разница была колоссальной. Один ударил, как молот, оставив меня расколотой и трясущейся. Другой обвил невидимой паутиной, из которой ещё предстояло вырываться. Семён протянул руку и грубо поправил ворот моей рубашки, пытаясь прикрыть укус.
— Теперь ты под моей защитой. И под моим наблюдением. Запомни это.
В этот момент с лестницы спустился Арсений. Он выглядел как обычно, сосредоточенный, немного отстранённый. В руках он держал странный прибор, похожий на компас со стеклянными колбами вместо стрелок. Внутри колб переливалась и пульсировала туманная субстанция.
— Интересно, — произнёс он, глядя на прибор, а не на нас. — Энергетический фон в доме изменился. Появилась новая… резонансная частота. Очень устойчивая. И очень, — он наконец поднял глаза на меня, и в его взгляде не было ни осуждения, ни похоти, только чисто научный интерес, — мощная. Ты, Зая, оказалась сильным катализатором.
Я почувствовала себя лабораторной крысой.
— Это хорошо или плохо? — спросила я.
— Пока не определено, — ответил Арсений. — Но это привлекло внимание. Не только наше. — Он кивнул в сторону окна. — Серый Волк. Он приблизился. Стоит на опушке. Он чувствует перемену. Чует слабину. Или новую добычу.
Ледяная струя страха пронзила разгорячённую плоть. Жёлтые глаза в темноте. Похотливый голос. И картины, так искусно нарисованные его кистью в моём воображении. Кажется, сознание поплыло. Семён нахмурился, его звериная сущность мгновенно вышла на первый план.