Страница 40 из 49
— Честно? Вот пусть и останется его личной проблемой. Важнее другое: раз уж сейчас последний шанс повернуть назад, предлагаю дальше идти одной, без тебя.
Впервые за все время их знакомства леший уставился на нее как на умалишенную:
— Сдурела? У тебя против Тавра никаких шансов!
— А у тебя самого этих шансов до фига, что ли?
— Нет, но… Для тебя это путь в один конец!
— Отлично, спасибо за предупреждение. А для тебя?
Он чуть помялся.
— Тоже. Но ты не понимаешь, тут другое: я просто не могу иначе.
— А я, по-твоему, могу? Типа окей, отец в прямом смысле убьет единственного дорогого мне человека — ну лешего, не суть, — а я должна радостно это принять, типа «таков и был план»? Да, я хочу знать правду, но и одна жертва — уже более чем перебор.
Таксист молчал.
— Нет, серьезно. Ты как это представляешь? Что мне настолько плевать?
— Катенька, смерть — это очень больно, непоправимо и отвратительно, — тихо проговорил он.
— Как и половина говна, с которым я тут столкнулась.
— Я не шучу.
— Я тоже! Ну вот как, как ты себе это представляешь? Если бы не я, таксовал бы себе спокойно дальше и в ус не дул. Ромаш, ты мне и так уже очень помог — и огромное за это спасибо, — но неужели считаешь, будто я и глазом не моргнув просто прихвачу тебя с собой в могилу? По-твоему, я такой человек?
— Идти к нему в одиночку — верная смерть, — покачал головой леший.
— Так в том и дело: вместе — все то же самое, просто в двойном размере. Я не хочу для тебя такого исхода, понимаешь? Расплачиваться за упертость должна сама — и тут у тебя в долг не возьму.
— Катенька, послушай, я… — тема явно давалась Ромашу нелегко. — Скажем так, сильно сомневаюсь, что Тавр смилостивится на «быстро и безболезненно». Деду Тише с этим явно не повезло — и, судя по наложенным на тебя чарам, вряд ли наш князь так уж склонен к гуманизму.
Но и она осталась непреклонна:
— Ромаш, я в курсе, на что подписалась. Если ты с чего-то решил, будто от рака люди умирают в чистеньких постельках со счастливыми улыбками на лицах, то тебе пора завязывать с сериалами: смерть — это говно. Отвратительное и стремное говно.
— Именно поэтому я одну тебя в нем не оставлю.
Они замолчали, буравя друг друга взглядами. Внутри Катюхи все кричало: вдвоем нельзя, ты не имеешь права утягивать за собой в бездну другого, и в целом с этим она соглашалась. Проблемы начинались в частностях. Да, нельзя обрекать близких на смерть, но можно ли ради этого лишать их выбора? Перефразируя виденные ею в Москве билборды: даже если человека нельзя спасти, разве ему нельзя помочь? По логике Ромаш ведь должен иметь право решать сам, да? Что для него хуже? И окажись она на его месте — смогла бы в такой ситуации просто развернуться и уйти?..
Громко завыл ветер — услышали аж в машине. Екатерина посмотрела вперед и обомлела — на них ползла, посверкивая молниями, огромная, темная, точь-в-точь как в ее сне, туча, и скорость приближения выглядела крайне неестественно.
— Видимо, последний шанс упущен?
— Мы оба ступили на путь к Тавру, и оба отказались с него сойти, — глянув туда же, кивнул леший, но внезапно повернулся к ней и выдал: — Давай потом поженимся?
Следя за наступающей тьмой, оба прекрасно понимали, что никакого «потом» и уж тем более «поженимся» не случится, но этот росток надежды, поднявший вдруг голову, оказался слишком в духе Ромаша. И вообще, любимый в очередной раз был прав: черт с ней, философией, но хотя бы в конце их знакомства стоило прямо сказать, что все-таки Катенька выбрала его.
— Обязательно, — спокойно ответила она, будто речь шла о маршруте поездки. — Закончим тут — и прямиком в ЗАГС, даю слово. Считай, уже женаты — осталось только документы подать и дождаться, когда у ваших с их «потихоньку» руки обработать дойдут.
Леший улыбнулся — совсем как раньше, счастливо и солнечно, а после наклонился и легонько коснулся ее щеки губами. Катюха моментально покраснела, но и Ромаш выглядел смущенным: несмотря на всю дикость ситуации и внезапную радость, они явно стеснялись. Однако Екатерина Тавровна оставалась Екатериной Тавровной:
— Вы деревянные, это я уяснила. Но заточкой по яйцам — все равно же больно?
— Не так, как людям, но неприятно, да, — несколько обалдел Ромаш от вопроса.
— Супер. В таком случае постараюсь хотя бы немного намекнуть отцу, что он неправ.
Туча приближалась, а пейзаж за окном мельтешил, словно и они двигались навстречу туче. Стоило выйти из машины, как «фольксваген» с дорогой исчезли, а общий флер местности принялся отдавать знакомыми Катюхиными кошмарами. Ей кажется? Или наоборот, больше не кажется?
— Ромаш, это по-настоящему?
— Как сказать… Вокруг нас морок, но морок этот реален.
Ну зашибись вообще.
Леший осторожно взял ее руку в свою и замер, к чему-то прислушиваясь. Истерично выл ветер, ветви из ниоткуда возникших деревьев пытались хлестать по лицу, темнота и холод настали жуткие — и у всего этого чувствовалась одна сила, один источник. Оглядевшись, Екатерина прокричала в сторону уже знакомого дерева:
— Покажись!
И он показался — возник на месте искореженного ствола, ровно такой, каким она отца помнила: косматый мужчина с густыми темными бровями, высокий и будто ни на день за все это время не постаревший. И вправду на ее лешего вообще не похож. Интересно, а улыбаться умеет? Оглядев их и остановив взгляд на сцепленных руках, Тавр сплюнул:
— Мерзость.
— Вот уж кого спросить забыла. Кстати, и не смогла бы, ведь тебя в моей жизни вообще не наблюдалось. Не подскажешь заодно почему?
Тот скривился, угрожающе поднял руку — и Ромаш поспешно выпалил:
— Тавр Херсонесович, это вы насылали чары на собственную дочь? Как вассал я призываю к ответу — и ответить вы теперь обязаны.
Помолчав, тот усмехнулся:
— Че, с врагом якшался, тот и надоумил, сученыш? А что я тебя за такое прибью, твой рыжий дружок не сказал?
— В этом я и раньше не сомневался — а так хотя бы ответы получим, — выдвинулся чуть вперед, прикрывая собой Катюху, таксист.
Тавр склонил голову вправо:
— Смотрю на тебя и прям вижу, в какое сопливое говно неприрученная любовь превращает. Нормальный же был: пусть и туповатый, но хотя бы верный…
— Это все ты? — перебила его Екатерина, и тот ответил просто — и очевидное:
— Я.
— Но зачем?
— Потому что ты — дрянь несусветная и быть тебя не должно.
— Речь о вашей дочери, — напомнил Ромаш.