Страница 33 из 49
На этот раз обошлось без топота ногой — одна форма плавно сменила другую, огромный леший аки ртутный терминатор просто перетек в привычного ей Ромаша на полу — абсолютно в той же позе, что и чудище до него, но без рогов, шкур или ромашек, хоть и с бессменным куриным богом на шее. Таксист смотрел на нее очень внимательно и несколько настороженно. Переживал, что она теперь о нем думает?
— Хочешь обнять? — ляпнула Екатерина первое, что пришло в голову.
— Всегда хочу.
Возможно стоило пригласить его на кровать, но вместо этого Катюха, напротив, сама плюхнулась на пол, прижалась к плечу и уставилась на лицо. Обычный нос, не кошачий, но нажать все равно захотелось.
— С чего начать: про твоего отца или себя? — вывел Ромаш ее из задумчивости.
— Давай о тебе.
— Ну, в данный момент я до глубины души поражен, что ты не вылетела отсюда с криками.
Она смерила его воспитательным взглядом:
— Вообще-то это мой номер, и если кто отсюда с криками и вылетит, то только ты.
— Узнаю настрой, — улыбнулся он и, отведя взгляд, продолжил: — На самом деле про меня не шибко интересно. Родился, считай, в конце позапрошлого века, и тридцати не исполнилось — по нашим меркам сущий ребенок, — как из-за Первой мировой родителей лишился. Времена были тяжелые, остальной семье не до меня вечно, вот и начал к людям бегать: то бабуле какой дров наколю, то еще кому помогу — тогда многие без родни остались. Ну вот жил себе, рос, одна нога тут, другая там, а при Советах уже к деду Тише — Тихону по-вашему — прибился. Он шофером работал в колхозе: вроде как коллектив есть, но почти всегда один, а со мной хоть компания какая, в пути не так скучно. Он же впервые за руль и пустил — и на этом все, перемкнуло намертво, понял: мое. Хлебом не корми, солнцем не свети, только посадите за баранку. И если наши меня и раньше-то не шибко жаловали — у леших с людьми дела вести не принято, табу, — то тут и вовсе, считай, открестились, будто и знать не знают. Так с тех пор и живу: вроде как нелегал, но поскольку власть часто меняется и каждый раз на месте пытается подольше удержаться, обычно ей не до мелких сошек. В итоге дед Тиша меня сыном оформил, а как его не стало, я начал среди ваших потихоньку один жить и со своими почти не знаюсь — ну, теть Юля не в счет. Та меня как увидела, с порога вычислила, отчитала и давай гонять в хвост и в гриву — мол, принял место, соответствуй.
— Место?
— Да, за дедом Тишей. Он… ну, не простой человек был, сама понимаешь, раз лешака без вопросов приютил. Тоже с чудинкой, какой — не знаю, но много лет назад, опять же, при Советах, его самый старший по всему Союзу лешак за что-то проводником сделал, кто простых людей при нужде к нему доставить мог. Жизнь продлил, защиту дал, все такое — да только Советы-то распались, а у нас условлено строго по людским границам иерархию строить. И вроде как получилось, будто у деда Тиши силы-то есть, да от иностранного владыки, и на родной земле он словно чужой. Ну, поначалу они с местным князем — мы самых главных своих так зовем — уживались, но потом дед Тиша воли его ослушался, а тот возьми да Тихона и прихлопни, заодно и должность упразднив. Я тогда, считай, опять родителя лишился, а теть Юля давай на мозги капать: нужно дело продолжить, теперь проводник — ты… И здрасьте, приехали. Ты.
— А что я?
Ромаш помолчал, потом вздохнул, взял ее руку в свою, поцеловал и, прижав к щеке, грустно подытожил:
— А вот давай подумаем. Деда Тиши уже двадцать три года как нет — и осерчали на него, когда он помог бежать кому-то, кого наш главный отпускать не хотел. Когда, говоришь, вы с мамой тут последний раз были?
По спине пробежал холодок.
— Но это же еще не значит…
— В одиночку — просто совпадение; вот только оно не одно. Со скольки раз угадаешь, как нашего князя бессменного зовут?
Катюха уставилась на него во все глаза:
— Шутишь?
— Хотел бы, да язык не повернется.
— Ну вдруг и это совпадение? Мало ли на свете?..
— Если и есть у нас другие Тавры, то так уж вышло — ни одного не знаю, — грустно отозвался Ромаш. — К тому же и почерк слишком знакомый.
— Почерк?
— Ага. Не утверждаю, будто это обязательно отец тебе навредить пытался, — тут не поймешь, на самом деле, я не того полета птица, чтоб наложившего чары влет определять, — но то, что ты плутала и путалась, абсолютно точно вина сильного лешего. Это не твоя психика взбесилась, Катенька: кто-то пытался тебя со следа сбить и… — тут Ромаш осекся и замолчал.
— Говори как есть. У тебя только что половина тела была деревянной, я готова к неожиданным открытиям.
— … и со свету сжить, — он явно хотел ее обнять и не решался, и Екатерина сама чуть сдвинулась, прижавшись сильнее, — кажется, немного успокоила. — Прости, но выглядело именно так: паранойя, потерянность, ожидание опасности из-за каждого куста — отсюда до полной потери себя рукой подать.
— В каком смысле?
— Иногда людям становится так страшно, что они… ну… — таксист — или как его теперь называть, леший? — мялся. — Пропадают, становятся в лучшем случае тенями-скитальцами.
— А в худшем?
— Безымянными костями, — на этих словах лицо Ромаша ожесточилось, будто готовился к драке. — Вести дела с людьми — табу, но покушаться на них — еще большее. Кто бы это ни был, он либо совсем страх потерял, либо отлично осведомлен о твоем статусе и к тому же знает, как оный подтвердить: промеж своих мы вольны чего угодно творить, но если человека хоть пальцем тронем — беды не оберемся.
Звучало зловеще, но уж кто-кто, а Екатерина Тавровна отлично помнила старую поговорку «строгость законов компенсируется необязательностью их исполнения».
— И у тебя нет идей, кому и зачем могло понадобиться так со мной поступить?
Ромаш жалобно на нее посмотрел:
— Если честно, об этом даже думать гадко: наславший чары должен точно знать, кто ты, — и мне трудно представить рискнувшего покуситься на дочь Тавра на его же территории.
Получалась не очень оптимистичная картинка.
— Если я верно уловила, обо мне у вас не особо слышали…
— Катенька, так-то это так, но сам Тавр ведь в курсе, помнишь? Я в такие совпадения не верю, совсем. Тем более что ты явно не нашей крови по итогу оказалась…
Тут она перестала понимать даже ту малость, которую получалось до этого:
— В плане? То говоришь, что дочь вашего князя, — а теперь «не нашей крови»? Это как?