Страница 27 из 49
— Как будто это что-то плохое, — пожал таксист плечами, натягивая простынь на резинке. — Ты, если страшно, сама на страх прешь, а я в сторонку отхожу. Бывает, это помогает, но чаще — смотрю на таких, как ты, с завистью. Я так не умею. Поддержать — да, легко, а самому…
— Ты просто не туда боишься.
— Это как?
— Ты боишься страха. А я боюсь бояться, только и всего.
Заправлявший пододеяльник Ромаш завис, и Катюха попыталась объяснить:
— Сам факт страха еще не означает, что ты в опасности, понимаешь? Как и опасность не значит, что ты уязвим. Я очень многого боюсь, но не позволяю страху управлять моей жизнью, — тут она осеклась. — Обычно не позволяю, но иногда эта сволочь отлично маскируется. К примеру, я думала, будто больше всего не хочу оказаться, ну… ребенком курортного романа, которого никто не ждал и не хотел. Мама, конечно, меня оставила, но вдруг пыталась этим вернуть отца, а тот ни в какую? А на самом деле мне, как выяснилось, на это плевать, а по-настоящему пугает быть одной — настолько, что даже мысль об этом страхе отбрасывалась, и он реально сделал меня одинокой — пока не появился ты. Непросто все это, в общем, понимаю как никто.
Покивав, таксист застелил наконец постель, накинул сверху покрывало и, сев на кровать, похлопал место по соседству. После того, как она плюхнулась рядом, спросил:
— Предположим, я чего-то очень боюсь. Что ты бы посоветовала?
— Тебе не понравится.
— А все же?
— Ну… Каждое действие в нужном направлении будет уменьшать страх, но для этого придется пусть и понемногу, но двигаться в пугающую сторону. Это как с прививками — бывает одна на всю жизнь, какие-то поставил пару раз и больше не паришься, а некоторые надо обновлять каждый год — иначе защита исчезнет.
— Глаза боятся, а руки делают?
— Оно самое, — кивнула она, но не смогла удержаться и добавила: — Правда, про себя я чаще говорю «глаза боятся, а руки — крюки», потому что от страха получается обычно не ахти. Но ведь сделать и пожалеть лучше, чем не сделать и пожалеть, да?
Ромаш задумчиво кивнул и внимательно на нее уставился. Екатерина уставилась в ответ, решив насмотреться на его красоту, пока дают. Таксист, видимо, интерпретировал это по-своему, поскольку после продолжительных гляделок нагнулся к ней с закрытыми глазами и приоткрытым ртом. Катюха-Холмс и здесь не подвела:
— Что-то случилось?
— Да. Я хотел бы тебя поцеловать, — мягко отозвался тот, не отстраняясь и глаз не открывая.
— Ого. А зачем?
А вот тут все-таки сдался и выпрямился обратно.
— А какая, по-твоему, может быть причина?
— Вообще ни одной придумать не могу — потому и спрашиваю, — к собственному шоку на голубом глазу выдала Екатерина.
Раньше она в лучшем случае бы нагрубила, максимально оттолкнув и еще сверху добавив, чтоб даже не пытался, — ведь если нравящийся тебе человек проявляет знаки внимания, значит, ты уязвима. Но теперь какая-то часть в ней то ли изменилась, то ли наконец-то заткнулась, и вперед вылезло новое и доселе Катюхе не свойственное — желание понять человека прежде, чем в ужасе бить его по голове.
— Тебе не хочется?
— Еще как хочется! — опять без заминки выпалила та слова, по первоначальному плану уносимые с собой в могилу, после чего, видимо, решила себя же и добить: — Только я тебя пока боюсь.
Судя по лицу Ромаша, его это тоже добило.
— Но сегодня мы буквально спали вместе…
— Да, и это было супер — ну, мне супер, тебе, возможно, не очень, — но тогда от меня почти ничего не оставалось, а здесь и сейчас я снова есть и теперь боюсь по новой, вот, — как могла пояснила она и, чуть подумав, добавила: — Только это другое «боюсь». Раньше боялась, что причинишь мне вред, а сейчас — что усядусь на твою шею быстрее, чем вспомню, как ходить, и в итоге окончательно разучусь это делать. В общем, если я по-настоящему хочу быть с кем-то, мне сначала надо убедиться, что и без кого-то я тоже могу быть. Думаю, тут как с кислородной маской: сперва отношения нужно построить с собой и только потом — с окружающими.
Молчание все-таки повисло, но не зловещее, а принимающее, после чего Ромаш робко улыбнулся:
— Спасибо, что объяснила. Кажется, понимаю: теть Юля меня часто ругает, мол, лезу к людям вообще без раздумий и этим их пугаю, а ты прямо говоришь — нужно помедленнее. Хорошо, давай помедленнее. Могу я остаться рядом и подождать твоего решения?
— А ты только поцеловать меня боялся или чего-то другого?
Екатерина и сама не поняла, как всплыл этот вопрос, но внезапно он показался максимально уместным. Зачем-то же Ромаш все это делает?
— Как ты и советовала, решил начать с малого. А боюсь… Что в любой момент отстранишься и дальше, как и сказала, все сама — и только сама, — отвел взгляд таксист. — Не, за тебя порадуюсь, конечно, — сильная, умная, как не радоваться? — но мне будет одиноко и горько. Понимаешь, я, наверно, очень легко привязываюсь, а вот отвязываюсь уже не очень. Все уезжают, а я остаюсь — как-то так.
«Деньги сосет, а в руки не дается», да? А ведь это с первого дня не слишком-то походило на Ромаша.
— Поэтому Юлия пытается от тебя девушек отпугивать? Бережет твои чувства?
— Может быть. Если она тебе чего наговорила, ты на нее не злись, пожалуйста: теть Юля часто другим помогает, а помощь ведь, ну… порой как лекарство горькое. Сам пару раз на нее дулся, а потом дошло. Она хорошая, просто своеобразная.
— Ага, понимаю. Ты тоже хороший, Ромаш, — настолько, что в это не верится.
— Но поцелуи все равно потом, да? — хитро улыбнулся тот.
— Считай, я наконец-то сдалась и перешла в лагерь «потихоньку», — хмыкнула она. — Но ты мне правда очень-очень нравишься. Осталось только к такой себе привыкнуть.
— Ты мне тоже, Катенька. И знаешь, ведь верно сказала — даже если решишь, что я совсем не тот, кто тебе нужен, это и вправду и вполовину не так страшно, как вообще не попытаться об этом узнать.
Сердце сделало радостный «бреньк», и мысленно Катюха на него шикнула: не смей портить момент и не мешай любоваться Ромашем. Тот продолжил уже по-деловому, вставая:
— Значит, побуду твоим водителем еще немного — пока не скажешь обратное, да?
— Надеюсь, и другом тоже.
— Ну от этого тебе точно не сбежать, — заулыбался он. — Насчет ягод как, не надумала?
— А давай! — мгновенно включилась Екатерина, почувствовав внезапный приступ голода: видимо в пылу влюбленности поздний завтрак сгорел без остатка. — И, если можно, начнем с актинидии — чем бы это ни было…