Страница 22 из 49
— Да уж, после такого я по доброй воле с москвичами в одну машину не сяду, — пробурчал Ромаш на очередном повороте.
— Не нравится — высади у полицейского участка и проявляй сознательность хоть до конца жизни, — парировала Екатерина.
Он опять как-то странно на нее глянул и выдал совершенно дикое:
— Что ты чувствуешь?
— При чем тут это?
— Мне важно. Почему ты на них бросилась — помнишь?
Она не помнила, совершенно — и в то же время казалось, что знает причину: какая-то темная, злая, недовольная тем, что она не побежала, волна поднималась из глубин сознания и снова пыталась захватить управление ее жизнью.
— Потому что ты стоял и уши развесил!
— Но не так же было, — снова мельком глянул он на нее. — Да, я с ними говорил — и ждал, пока расслабятся. С пьяными не впервые общаюсь, есть опыт, как решать такие проблемы, и в целом бы справился — и совершенно не ожидал, что разбираться ринешься ты.
— Ну извини, со стороны выглядело, что еще немного, и они начнут тебя бить, — закипала Катюха.
— Даже если так — согласись, насилие не выход, — поучающе выдал он.
Екатерина была согласна. Более чем согласна. Проблема крылась в том, что согласна она была ровно всю свою жизнь, кроме одного-единственного разговора в ночном крымском такси, где буквально ощущала, как ее накрывает тенью безумия.
— А что выход? Ну вот что, а? Давай, научи меня жить, расскажи женщине, как ей себя вести.
— Я же не про это…
— А про что? Я недостаточно сказала им «нет»? Неправильно оделась? Вела себя не так? Давай, найди мою ошибку, в чем ты меня обвиняешь?
— Не обвиняю. Я хочу понять, почему ты на них напала, хотя мы просто разговаривали. Мне кажется, они успокаивались.
— А если нет — то что? Пусть тебя бьют, меня насилуют, зато никакого превышения самообороны, все молодцы⁈
— Катенька, здесь же не Дикий Запад…
— А что у вас? Что? Я ни хрена не вижу, уже частично не слышу, меня держат за поехавшую, а ты ждешь понимания к мужикам, которые до этого приставали, несмотря на все мои протесты? Я здесь чужая, все вокруг пытается навредить — это страшно, можешь себе представить? Знаешь вообще чувство такое?
Ромаш помолчал немного, обдумывая ее слова.
— Но это не объясняет, почему ты так легко в драку лезешь.
— Легко⁈ — Екатерина готова была ему глаза выцарапать. — Да я до этого в жизни никого и пальцем не тронула!
В салоне воцарилась тишина.
— Как же тебя у нас к стенке-то приперло.
На глазах навернулись слезы.
— Идиота кусок! Думаешь, я ради себя это сделала? Да я тебе помочь хотела! Внутри все орало «беги, беги», а ты стоял как дурак и ни с места, так бы там и остался! Легко говорить «насилие не выход», когда драться пришлось не тебе! Что меня тут обидит? Да все, просто все! Куда ни сунусь — везде чувствую чистейший ужас, и как бы ни кричала, никто этого даже не заметит! Я одна тут, понимаешь? Одна! Еще более одна, чем вообще хоть когда-нибудь: никто не поможет, никто не услышит! Мать три недели назад похоронила, приехала искать отца — ты думаешь, все это от нормальной жизни⁈ Потому что я одна, совсем одна, понял⁈ Одна! Все против меня, а я… одна…
И она разревелась. Абсолютно отвратительно, гадко разревелась — с моментально потекшими соплями, стремным воем и ором. Ромаш быстро свернул на обочину, а затормозив, в момент поставил «фольксваген» на ручник и тут же ее обнял, прижав к себе как есть — чумазой и жалкой. В этом не было ни намека на романтику: какая романтика, когда ревешь белугой, морда красная и всхлипы похожи то ли на судорожное всхрюкивание, то ли на задыхающегося слона? Его плечо немного заглушало крики, но проезжай кто мимо, наверняка бы решил, что ее режут. Таксист оставался спокоен: аккуратно гладил по голове, мягко прижимая к себе, и приговаривал, тихо, но не вкрадчиво, не пытаясь притупить ее чувства, чтоб больше не взрывалась, а будто и вправду понял:
— Извини, Катенька. Я как лучше пытался, по-взрослому поговорить, а в итоге только довел — и вправду дурак. Понял, ты одна, тебе страшно, и у нас ты словно снова маленькая. Для тебя тут нет ничего привычного, только старый-старый страх, и пока он сильнее. Но ты тоже сильная, ты от него не убегаешь — кричишь, боишься, машешь чем под руку подвернется, но прешь прямо на него. Прости, я не очень это понимал. Мне здесь комфортно, я свой. Да, не слишком лажу с семьей, но всегда был и останусь своим, знаю всех и, самое главное, — знаю, кто я. А ты хочешь знать, но не получается, да? Всю жизнь служила маме опорой, ее не стало — и теперь не знаешь, кто ты, где и зачем?
— Все я знаю, — побулькала она сквозь сопли ему в плечо.
— Знаешь, конечно, — не стал спорить Ромаш. — Просто иногда не помнишь. Так тоже случается.
— А с ними честно все будет хорошо?
— Клянусь чем хочешь, Катенька. Не могу объяснить, но поклясться могу. Ты не сделала ничего непоправимого, да и соломку я где надо подстелил. И… понимаю, ты меня пошлешь, но не сказать не могу.
— М?
— Ты не одна. Я с тобой.
Рыдания нахлынули с новой силой. «С тобой», как же! Просто она платит, вот он и помогает. Это вообще, ни разу не то «с тобой», которое «вместе». Ей нужно… Ей важно… Она хочет…
Рев усилился, она вцепилась в Ромаша как безумная, вжимаясь, пытаясь заглушить все то бессвязное, что рвалось изнутри, — и не получалось. Катюха кричала, орала, плакала, и с каждым звуком темная волна злости, страха и странной, будто чужой агрессии светлела и истончалась, медленно вымываясь из нее и оставляя после себя ставшую уже непривычной безмятежность и пугающую пустоту. Наконец-то выплюнуть накопившееся и вправду оказалось приятно — нервы успокоились, а в голове прояснилось. Когда она в последний раз вообще плакала? Кажется, даже после смерти мамы не смогла. Как всегда собралась, продумала план и пошла делать то, что должно… А на плече Ромаша — теплом, внезапно пахнущем лугом; надо спросить, чем стирает, ее запах пота никакие дезодоранты перебить так и не смогли — рыдать казалось естественно и совсем не стыдно: Катюха словно попала в руки заботливому мишке из мультика в детстве, который нежно гладил по голове, пока она уродливо сопела. Наплакавшись вволю и затихнув, Екатерина отстранилась — и кроме мокрых пятен от слез увидела на его рубашке желтые потеки от крема. Теперь и вправду стало стыдно.
— Я оплачу химчистку.
— Что? Блин, даже внимания не обращай. Сама-то как? Стало полегче?