Страница 11 из 75
Глава 3
С Востока на Европу катится кровавая большевистская лавина. За передовыми частями Красной армии идут комиссары, террор и уничтожение всего того, что веками составляло европейскую цивилизацию. Сегодня уже недостаточно спрашивать, где проходит фронт. Фронт проходит через каждый немецкий дом, через каждую фабрику, каждую деревню и каждую семью.
Враг рассчитывает, что германский народ устанет, испугается превосходящих масс и сложит оружие. Он ошибается. Теперь, когда судьба Европы решается окончательно, Германия отвечает тотальной войной. Каждый мужчина станет солдатом, каждая женщина будет трудиться для победы, каждый город превратится в крепость. Пусть красные орды знают — им придётся заплатить кровью за каждый шаг по немецкой земле.
Германский народ скорее погибнет как один, чем позволит большевистской заразе пройти через Германию в сердце Европы.
Из передовой статьи «Völkischer Beobachter». Берлин, 21 марта 1944 года.
К третьему дню у Штурмина образовалась ещё одна проблема, что никак не укладывалась в его логику войны. Немецких частей в ближнем тылу фронта по донесениям почти не осталось, крупные группы окруженцев считались уничтоженными или рассеянными, однако грузовики продолжали гореть, солдат и офицеров находили мёртвыми, на дорогах исчезали одиночные машины, а польские вооружённые отряды, ещё вчера изображавшие союзников в борьбе с немцами, вдруг начали слишком внимательно интересоваться складами, комендатурами и маршрутами советских колонн.
В штабе фронта Алексей попросил пригласить к нему начальника разведки и руководителя фронтового управления СМЕРШ. Оба пришли быстро, оба были опытными, неглупыми людьми и оба по выражению лица молодого генерала сразу поняли, что разговор будет коротким и неприятным.
На столе перед Штурминым лежала карта с десятком жирных карандашных крестов. Он не стал устраивать вступления, а ткнул пальцем в первый.
— Здесь вчера сожгли четыре машины. Здесь ночью сняли регулировочный пост. Здесь пропала санитарка. Тут нашли двух наших связистов, а вот здесь польские самостийники разоружили троих тыловиков, забрали машину и потом заявили, что ничего не знают. При этом разведка пишет, что организованных немецких групп в полосе фронта почти нет, а СМЕРШ докладывает, что обстановка в тылу контролируется. Я, может, чего не понимаю, но тогда кто, блядь, всё это делает?
Начальник разведки начал объяснять, что немецкие окруженцы действуют мелкими группами, избегая боевого соприкосновения, а часть нападений действительно может приходиться на польские формирования, которые пока трудно отделить от обычных местных вооружённых групп. Штурмин выслушал его до конца, затем перевёл взгляд на смершевца, и тот уже без попыток сгладить углы признал, что после быстрого продвижения фронта тыловые органы просто не успевают закрывать территорию. Комендатуры растянуты, людей не хватает, а польские отряды пользуются тем, что вчера ещё стреляли в немцев и потому чувствуют себя почти неприкосновенными.
Алексей медленно кивнул, словно услышал именно то, чего ожидал.
— Значит, вы оба всё знаете. Это хорошо. Плохо другое, что, зная всё это, вы продолжаете докладывать, что ситуация контролируется. Если по дороге нельзя пустить одиночную машину без риска получить труп водителя в канаве, она не контролируется. Если немецкая группа может три ночи ходить между нашими колоннами, и никто её не видит, она не рассеяна. А если какой-то местный придурок решил, что советского солдата можно разоружить и после этого ещё торговаться, значит, ему пока никто нормально не объяснил, кто здесь закончил войну, а кто поедет убирать снег в Арктике, если успеет вовремя сдаться.
Он не повышал голоса, и от этого обоим становилось только хуже. Генерал, носивший потёртый ППСМ на плече так, словно егерь носит свою двустволку, уже оброс таким количеством слухов и баек, что к его словам стоило прислушаться хотя бы из чувства самосохранения.
Штурмин придвинул карту ближе и совершенно спокойно перечислил, что хочет получить к вечеру, и в каких узлах.
— Все комендантские роты поднять по тревоге, разведывательные подразделения, не занятые непосредственной работой по противнику, бросить на прочёсывание, армейскому резерву выделить мобильные группы на машинах и бронетранспортёрах, а дороги разбить на участки с конкретными ответственными, и обеспечить патрулирование, причём группами способными вступить в бой. И делайте что хотите, хоть выворачивайте местных наизнанку, — уточнил Алексей, заметив, как оба уже мысленно считают необходимые силы. — Мне, и кстати вам, в первую очередь нужны спокойные дороги, мосты, станции и лесные полосы возле них. Немцев вообще жалеть не нужно. Кто хотел сдаться, те давно сдались. С поляками ещё проще. Если это местные органы власти — то оружие зарегистрировали, и пусть сидят в своей деревне безвылазно. Вылезли наружу с оружием — дальше они уже не союзники, а вооружённая банда, подлежащая уничтожению на месте. И не надо неделю переписываться с ними через политотдел.
Через двое суток количество нападений упало почти вчетверо, а ещё через сутки на основных маршрутах они практически прекратились. Часть немецких групп уничтожили, несколько сдались сами, поняв, что за них взялись по-настоящему, а польские командиры неожиданно обнаружили в себе большое уважение к пропускам, комендатурам и письменным распоряжениям советского командования, особенно после того как пару групп Армии Крайовой[1], спокойно и показательно расстреляли, свалив тела на обочину.
На пятый день Штурмин, завершил инспекцию и вылетел в Москву.
В Генеральный штаб он приехал прямо с аэродрома, не заезжая домой. Полевую форму успел только отряхнуть, сапоги всё равно оставались в серой польской грязи, а под глазами лежали тёмные круги после нескольких суток сна кусками по три-четыре часа. Жуков и Василевский встретили его в том же кабинете, откуда пять дней назад отправляли на фронт, только теперь на столе вместо толстой пачки противоречащих друг другу сводок лежала одна карта.
Алексей развернул её и без предисловий положил рядом три листа.