Рыцарь и Цыган

— И руны? — рыцарь кивнул на три предмета, висящих на шее колдуна. — Я заметил их еще в нашу первую встречу. Ты носишь их не снимая?

— Да. Это память о ней. Хоть я и не обладаю ее силой, я храню у сердца то, что мне от нее осталось, — цыган коснулся одной из рун, сжал ее в ладони. — Знаешь, я верю, однажды ты обнаружишь, что магия может быть исцеляющим огнем, а не только порчей.

— Для всех? — не без иронии спросил рыцарь. Он наклонился вперед, протянул правую руку к костру. Ладонь обдало теплом, но рыцарь опускал руку все ниже, пока жар не стал обжигающим, заставляя отдернуть.

— Ложись спать, — усмехнулся цыган и отодвинулся, подсев ближе к костру.

— Конечно, а ты удавишь меня и сбежишь, — насмешливо заметил рыцарь.

— Куда? С твоими рунами на шее и руках, без магии и защиты я не протяну и часа в этих лесах. А если убью тебя, вовек мне их не снять, — цыган пожал плечами. Рыцарь снова отметил, как он был удивительно спокоен. — Здесь, внутри твоего священного поля я в безопасности. И ты тоже. Спи.

Легко сказать, да вот только снилось рыцарю всякое тревожное, беспокойное. Виделось ему, будто раздвинулись деревья и появилась узкая тропа. Вдоль нее стояли невысокие факелы, освещая путь, и чем дальше шел по ней рыцарь, тем больше загоралось путеводных факелов. Куда вела та тропа — неведомо, но рыцарь нутром чуял, что нужно идти, нужно верить этим огонькам, лишь они выведут его из тьмы леса.

Из глубокого сна рыцаря пробудил треск догоревшего полена: щепки провалились вниз, подняв в воздух серебристую золу. Солнце только встало, не дотянулось еще до верхушек деревьев и игриво проглядывало сквозь пышную листву. Искрились в лучах поблескивающие росой травинки, таял на глазах рассветный туман. В лесу было тихо. Подозрительно тихо. Рыцарь резко сел, огляделся по сторонам. Мерцающее защитное поле было на месте, а вот от колдуна остался лишь примятый плащ.

Выругавшись, рыцарь вскочил, но конь был здесь, внимательно навострил уши и смотрел на хозяина. Если цыган не украл его лошадь, то и не имел намерений сбежать. И хорошо, связывать цыгана ему не хотелось.

— Стой тут, за главного будешь, — рыцарь потрепал коня меж ушей, вытащил меч из ножен и шагнул за защитное поле. Куда же он мог пойти? Леса эти были нехорошие, густые, с непроходимыми дебрями, тянулись до самых Келлерийских высот.

Поговаривали, что в этих лесах стояло однажды богатое родовое поместье. Стояло, да сгорело вдруг в один день. Господа, жившие тут, были радушными и щедрыми хозяевами, потому никто не мог в толк взять, какая гниль совершила такое преступление. Давно это было, и найти следы пепелища было трудно. Но злые чары, погубившие тот дом, до сих пор окутывают эти чащи.

Орден не любил этот лес еще со времен первого Настоятеля: и вырубить пытался, и сжечь, да все без толку. Деревья не поддавались ни огню, ни мечу, угрюмо стояли стеной, защищая своих обитателей. Братья-церковники обходили этот лес стороной, редкие смельчаки, преследуя чародеев, заходили в этот лес группами и часто возвращались ни с чем.

Рыцарь не знал страха перед лесом, открылось ему с годами то, что не писано в Законе: не вмешивайся в колдовские дела, не вреди, ступай дорогой своей и не навредят тебе. Но стоит прихватить с собой в путь дурачка, который не знает этого, лезет, куда ни попадя, и все пропало.

Рыцарь помотал головой, отгоняя неуместные мысли, и внимательно осмотрел траву вокруг их пристанища.

Каждого колдуна узнают по приметам. Скрывай — а все равно видно будет. Рыцарь обогнул большой ствол дерева, приглядываясь к разноцветному, покрытому ягодами и малахитовой травой покрову. Зоркий глаз различил примятый и слегка обгоревший мох — следы огненного мага. По этим следам рыцарь пересек тропу и углубился в чащу.

Влажный от полуночной росы и утренней мороси лес окутывал одурманивающим ароматом, пышный, как юбки куртизанки, туман приятной прохладой целовал щеки. С левой стороны звенел, перекатываясь на гладких камушках, полноводный ручей. Рыцарь подивился тому, каким обманчиво спокойным мог выглядеть этот лес, будто и не грозила опасность на каждому шагу. Набери воды в резвом ручье, усаживайся под раскидистым деревом и вдыхай, слушай, сливайся с лесом. Так и пропадали многие путники. Рыцарь знал о таких глупцах, поддавшихся чарам леса. Стук их сердец замедлялся вровень с журчанием воды, дыхание соединялось с шелестом деревьев, и они сами становились частью леса. Их уже нельзя было отличить от темно-зеленых кустов, покрытых сочными ягодами (конечно, ядовитыми), мощных корней деревьев и мшистых кочек.

Тихо плеснула вода. Рыцарь вышел к берегу болотистого озера, поросшего камышом и водорослями. Туман, похожий на спящее большое животное, клубился над серединой озера, рассеиваясь к берегам. Цыган сидел на корточках у кромки воды и даже голову не поднял на звук шагов.

— Что, рыцарь, испугался остаться в лесу один? — раздался насмешливый голос юноши.

— Очень смешно, колдун, — скривился рыцарь, огляделся по сторонам, держа руку на рукояти меча. — Я бы и тебе не советовал отходить от меня далеко.

— Да брось, я просто ловил кроликов нам на завтрак. Что может случится? — цыган широко улыбнулся, распрямляясь во весь рост, и поднял перед собой связку мертвых животных. С ушей одного зверька капнули в воду багровые капли. Сердце застучало так быстро, что кровь прилила к лицу, рыцарь раскрыл было рот, но предупредить не успел. За спиной юноши вода беззвучно забурлила, поднимая из своих недр почуявшего вкус крови монстра.

— Уходи оттуда, сейчас же! — закричал рыцарь, обнажая меч. Цыган обернулся, пробормотал что-то сквозь зубы и отпрыгнул в камыши как раз вовремя — когтистая лапа пронеслась аккурат в том месте, где секундой ранее находилась его голова.

Рыцарь уже двинулся вперед, торопливо произнося молитву, чтобы усилить клинок священным светом. Существо было головы на три его выше, бледное как сама смерть, с бугристо-серой кожей, на которой тина, плесень, черная гниль и водоросли образовали причудливый узор. Черные жесткие пряди человекоподобного монстра тяжело колыхались от каждого движения, разбрызгивая вокруг ледяную воду. Самым мерзким же были глаза — водянистые, бледно-зеленые, с каким-то замогильным свечением.

— Это утопленник! — заорал цыган, выпутываясь из камышей.