Рыцарь и Цыган

— Хитро, — восхитился рыцарь, добавляя веток в костер. — Странно, что Настоятель не догадался нанимать вас вместо кузнецов.

— Настоятель скорее даст руку себе отрезать, чем станет платить колдунам за работу, — цыган покачал головой. — Да и невыгодно это, муторно. Магия огня — непослушная, беспокойная. Куда проще магам воды — вытащили со дна монетки с затонувшего корабля или из карманов матросов. Или магам земли. Хех, знал бы ты, как их разбойники ненавидят, никакое добро награбленное не будет в безопасности, если его закопать. Магам животных и того легче — отправишь сороку в деревню, она тебе и хлеба стащит, и кошелек украдет. Но, говорят, самые богатые маги — некроманты. Они с любого покойника богатство стрясут, хоть с торговца, хоть с чиновника. Что, рыцарь, не рассказывают о таком в Церкви? — спросил, посмеиваясь, цыган.

— Нет, не рассказывают, — медленно произнес рыцарь. Все то время, что цыган говорил, он внимательно слушал, склонив голову к плечу. — Некоторых магов мы ловили за воровством, но иногда диву давались, откуда у них столько денег. У одного мы нашли монеты чудные, не местные.

— Заморские, — со знанием дела сказал цыган, шарясь по карманам штанов. Найдя, что искал, он выудил темно-зеленый мешочек, достал оттуда квадратную золотую монетку с непонятными символами. — Вроде такой?

Рыцарь взял монету в руки, поднял к свету костра:

— Да, точно такие. Говоришь, из-за моря?

— Ага. С теми странами раньше богатая торговля шла, а как Церковь взяла власть в свои руки — забоялись, не торгуют больше, — цыган забрал из руки рыцаря монетку и бросил в зазвеневший мешочек.

Рыцарь рассмеялся:

— Зачем тебе деньги? Сам же говорил, что скоро помирать.

— Чтобы дожить до суда, — передразнил его цыган, сверкая своими хитрющими глазами.

— Вот сукин же ты сын, — хмыкнув, рыцарь покачал головой.

— Ну, не ругайся, на, возьми, — цыган еще порылся в карманах и протянул ему что-то плоское и светлое. Рыцарь недоверчиво посмотрел, но отравой не пахло, кажется, это было что-то съедобное.

— Что это? — спросил он, разглядывая рыжеватый плотный кругляшок.

— Это персик, — сказал цыган. — Вяленый. Их кладут на солнце и так высушивают.

Персики, рыцарь, конечно, видел. Фруктовые деревья часто выращивали богачи, да и некоторым братьям Ордена они нравились, но их ели свежими, сырыми. Он осторожно надкусил сушеный фрукт и удивился: внутри он был мягким и сочным.

— Нравится? — цыган усмехнулся. — Там, откуда я родом, много таких.

Он переменил позу, чтобы вытянуть к костру ноги. Свет костра теперь освещал его смуглое лицо, и рыцарь заметил, что цыган снова болезненно морщится.

— Ну-ка, сними плащ, — приказал он.

Цыган даже не стал спорить, расстегнул ремешки и стащил верхнюю одежду с плеч. Судя по выражению его лица, даже это движение причиняло боль. Под плащом обнаружилась черная льняная ткань, повязанная накрест вокруг торса. Рыцарь подсел ближе, уверенными движениями прощупал грудь, живот и бока. Стоило его рукам коснуться того места, где под кожей перекатывались ребра, маг зашипел и начал вырываться.

— Так я и думал, натер, неженка, — усмехнулся рыцарь. — Погоди, сиди тут.

Он встал и ушел в темноту, в ту сторону, где жевал траву конь. Цыган снова поморщился, одернул складки на жилетке, помял в руках плащ, но надевать не стал. Сзади послышались шаги. Рыцарь вернулся и протянул цыгану небольшую склянку.

— Это снимет боль, — он сел на прежнее место, держа в руках кожаную флягу с родниковой водой. — Устраивайся и ложись спать, на рассвете двинемся дальше.

— Ты сказал, что не веришь Церкви, хоть и служишь ей. Почему? — нанеся мазь на синяки, цыган отпустил край одежды и наклонился, передавая склянку.

— Чем дольше сидишь в болоте, тем лучше его узнаешь и запоминаешь. Но это все равно болото, вонючее и гиблое, — рыцарь повел плечом, бередить старые раны было неприятно. — Много лет назад у меня была семья. Церковникам нельзя хранить душевную близость, поэтому чаще всего Орден принимает сирот. Но у меня были мать и младшая сестра. Я отдавал им больше половины своего жалования. А потом началась война.

Рыцарь помолчал, проглотил подступающую горечь. Колдун не встревал, не торопил рассказ.

— Им пришлось переезжать. Дважды. Я предлагал укрыться в Рониравоне, но Церковь их не приняла, — он бросил склянку в мешок и резким движением затянул узел. — Они умерли. Обе. Не от оружия или голода, а от болезни, вызванной войной, которую начала Церковь.

— Мне жаль, — раздалось за спиной, рыцарь даже вздрогнул. Он так глубоко погрузился в воспоминания, что на секунду речь цыгана напомнила ему голос матери, тихий и сострадательный.

— Возможно, ты тоже найдешь в себе смелость рассказать мне больше о своих замыслах. Что побудило тебя обратиться к магии? — рыцарь поднял глаза на собеседника и не без удовольствия отметил, как задумчивость красит это точеное смуглое лицо.

Цыган долго обдумывал, всматриваясь в костер, прежде чем ответить:

— Магия — это лишь инструмент, как твой меч, способный служить как свету, так и тьме. Ты так легко доверяешь своему мечу, но можешь ли ты быть уверен, что твоя рука правосудна? Многие готовы вынести торопливый вердикт колдунам и ведьмам, но не могут набраться смелости и заглянуть в тайны своей души. Как я говорил тебе, этому мы и учим. Магия помогла мне лучше понять себя и свое место в мире. Это знание я несу и другим.

— Слова твои разумны, но, увы, не могут оставить след в каменных стенах правосудия. Ты виновен в запретных чарах. Твоя судьба зависит от суда Ордена, и твою участь определит Книга Закона.

— Пускай, — с искренним равнодушием ответил цыган. — Я не сожалею о делах своих. Я все сделал правильно.

— Ты не боишься смерти? — вскинул брови рыцарь. Маги огня часто были вспыльчивы и безрассудны, но немногие готовы были расстаться с жизнью за свои убеждения.

— Нет, — цыган улыбнулся, и хотя улыбка его была открытой и радушной, рыцарю от нее сделалось жутко. — Смерть равноценна жизни. Только жизнь суетна и взбалмошна, а смерть — это тишина и спокойствие. Не страшно перестать существовать, уступив свое место другим.

— Такие речи я слышал лишь однажды, когда Халфрид поймал некроманта, — в голосе рыцаря зародилось сомнение.

Цыган не выказал смятения, лишь понимающе кивнул:

— Моя мать была черным магом. От нее передалось мне знание и принятие.