Страница 97 из 99
У доски стояли двое второкурсников и смотрели на меня тем взглядом, который я знал в лицо: «тот самый, который». Что именно «который», я уточнять не стал. За три года про меня наврали много и разного, но рассказчик сам выбирает, в какую сторону врать, а мои рассказчики, судя по этим взглядам, врали в правильную сторону. Я не возражал. Пусть работают.
Развозка ушла в шесть сорок. Борттехник вписал мой вес не спрашивая, потому что за три года выучил его точнее, чем я, и через сорок минут я стоял на бетоне.
Доки в субботу работали вполсилы, и это было видно по звуку: будний док гремит слитно, как один большой цех, а субботний распадается на отдельные честные звуки, и каждый можно опознать. Лебедка второго причала. Продувка у заправщиков. Чей-то молоток, неторопливый, по выходному тарифу. У ворот меняли смену: заступающие шли с лицами людей, которым достался спокойный день, а сдающие с лицами людей, которые в этом сомневались до последней минуты и теперь наслаждались опровержением.
У весовой мне махнул знакомый приемщик. Не по делу: у меня не было для него груза, у него для меня бумаги. Просто махнул, как машут человеку, который ходит этим маршрутом третий год и стал его частью. Я махнул в ответ. За три лета я выяснил опытным путем, что в доках так здороваются с воротами, с краном и с теми, кого перестали замечать как постороннего. Меня перестали замечать давно, и я считал это своим главным званием по этому ведомству. Титул у меня, правда, уже был, но тот выдали за вежливость, а это звание выдается только явочным порядком и не отбирается никогда.
В конторе дока мне выдали накладную и маршрутный лист. Груз: контейнер химических реактивов, второй класс, пломбы по всем углам, сопроводительная на полторы страницы. Реактивы ехали как арестанты: под конвоем печатей, с описью примет и строгим запретом на общение с огнем. Я расписался за конвой и пообещал содержать строго.
Румб выдал выписку без секунды.
Я ждал ее по привычке, эту лишнюю секунду, которой он взвешивал рейс и меня заодно. Секунды не было. Лист лег на стойку сразу, ровно, заполненный его почерком до последней графы. За два года я выучил язык секунд Румба настолько, что отсутствие секунды читалось не хуже самой секунды: страховка не требуется, рейс как рейс, лети. Мы наговорили с ним за два года суммарно на полстраницы, и это была самая содержательная полстраница во всем моем здешнем документообороте.
Т-19 стоял у дальнего причала и был виден издалека, потому что не старался быть видным.
Портовый буксир. Имя как у трактора, и это лучшая рекомендация, какую может носить машина. Обшивка в заплатах, положенных внахлест, честно, без косметики; по манере заплат можно было читать поколения механиков, как читают кольца на пне. Ничего лишнего снаружи, ничего парадного внутри, два контура сцепки, раздельная тяга и репутация, которой не нужна доска почета.
Механик ждал меня у трапа с бортовым журналом под мышкой. Журнал был толстый, разбухший от вклеек; в него писали четыре поколения механиков, и все четыре, судя по обрезу, писали честно.
— Тянет все, что подписано. Что не подписано, тоже потянет, но ты не проверяй.
— Не буду.
— Все так говорят.
Он расписался в графе передачи и дал расписаться мне. Пока я выводил свою фамилию, я успел прочитать последнюю запись перед моей: личную, без номера и основания. «Тянет. Тянул. Будет». Три слова, три времени, вся аттестация. Под такой характеристикой я подписался бы сам, если бы дорос до права такие выдавать.
Контейнер подали на сцепку в половине девятого. Стропальщики работали по-субботнему, без суеты, и арестанта моего вели бережно, как ведут того, за кого расписались головой. Я принял по своей части: оба контура, замки, ладонь по каждому узлу сцепки.
— Не доверяешь? — спросил старший стропальщик.
— Доверяю. Принимаю.
— Это правильно. За сцепку ты расписался, не я.
Он расписался в своей графе и остался стоять: по регламенту стропальщики уходят после того, как принимающий закончит осмотр, и старший честно ждал, пока моя ладонь пройдет всю сцепку. На середине второго контура он не выдержал:
— Слушай, а правду говорят, что ты руками слышишь?
— Неправду. Руками я трогаю. Слышу ушами.
— Жаль, — сказал он с искренним огорчением. — Красивая была история. Я ее сам рассказывал два раза.
— Рассказывай дальше. Я не против красивых историй. Я против того, чтобы им верили на сцепке.
— На сцепке я верю замкам, — с достоинством сказал старший и постучал по ближнему замку ногтем, как стучат по бочке. Замок отозвался коротко и сыто. Мы разошлись довольные друг другом: каждый остался при своей вере, и обе они держали груз.
Потом я обошел борт ладонью, по-целински: от носа по левому борту и обратно по правому, лонжерон, стойки, обшивка на уровне плеча. Привычка была старше моего налета, и за два года она легализовалась в доках до того, что на нее перестали оборачиваться. Борт был утренний, ровный, без единого горячего пятна. Заплаты шли под ладонью внахлест, как черепица, и держались с уверенностью вещей, которые пережили всех, кто в них сомневался.
Кабина внутри была честная, как весь буксир. Три поколения шкал: одни родные, другие врезаны позже, третьи стояли, кажется, из уважения. Один тумблер слева от кресла не был подписан вовсе и на вид никуда не шел. Я его не тронул. Право на один необъяснимый тумблер входит в выслугу, а выслуга у Т-19 была такая, что он мог позволить себе и два.
Кресло приняло меня так, будто мерку снимали заранее. Подгонять было нечего: кресло подогнало по человеку время, а время работает точнее любого регулировочного винта.
Предполетную я прошел по перечню, вслух, вполголоса, как приучил себя с первого самостоятельного. Перечень у буксира был длиннее учебного: к обычным пунктам добавлялись оба контура сцепки и раздельная тяга, которую следовало опробовать по очереди, левую и правую, на малых. Я опробовал. Левая отозвалась сразу, правая на полтакта позже, и в журнале об этом имелась запись тремя почерками: полтакта штатные, машина так слышит. Я поверил журналу. Журналам четырех поколений верят больше, чем паспорту: паспорт пишут до жизни, а журнал по ходу.