Страница 98 из 99
Сопроводительную на реактивы я закрепил в планшете над коленом, все полторы страницы. На второй странице, в самом низу, отправитель мелким казенным шрифтом требовал «обеспечить плавность хода». Я оглядел кабину Т-19, три поколения шкал и тумблер без имени, и пообещал вслух обеспечить. Более плавной машины на этом узле не было с довоенных времен: все остальное здесь летало быстрее, выше и моложе, но плавность это выслуга, ее не выдают вместе с дипломом.
Я вывел питбой из-под куртки и поставил в держатель, экраном к себе.
Питбой был прохладный.
Есть показания приборов, всю цену которых знает только тот, кто однажды снимал с этого же места другие. Я снимал. Поэтому я подержал ладонь на корпусе на секунду дольше, чем предписывает предполетная, и ни одна инструкция в мире не узнала об этом нарушении.
В наушнике, ровно в ту секунду, когда я его надел, сказали:
— Канал чист. Докладывай до. Это, если что, была я.
Ее манера здороваться не менялась с зимы: строка проверки связи, уложенная в регламент, и второй слой под ней, который я слышал уже без всякого усилия. За «это, если что, была я» стояло примерно следующее: я на месте, я была на месте раньше, чем ты сел в кресло, и порядок вещей соблюден. Порядок вещей был мой, выстраданный и выторгованный за три года, я в этом не сомневался. Ровно до тех пор, пока не начинал подозревать, что на другом конце провода существует на этот счет собственное мнение, симметричное моему до последнего знака. Мы этот вопрос не поднимали. Незачем. В хорошую систему не лезут с вопросом, кто ее придумал, когда оба в ней по самые уши: я по свои, она по те, которые у нее вместо них.
— Доклад: предполетная завершена. Груз принят, пломбы целы. Расчетное время до узла: четыре часа.
Запуск у буксира был долгий, основательный. Маршевые выходили на режим не спеша, как выходит на смену человек, который знает, что без него не начнут. Я слушал, как они разбирают обороты, и стрелки шли по шкалам спокойно, каждая по своему поколению.
— Слышу маршевые. Ровные. Возражений нет.
Один рабочий бит, уложенный в шесть слов. Я кивнул наушнику, что не значилось ни в одном регламенте связи, и запросил руление.
Рулил Т-19 вперевалку, с достоинством машины, которая знает себе цену и не разменивает ее на грацию. Контейнер шел следом послушно. На рулежке нас обогнал бы пешеход, но пешеходов в это утро в доках не было, а те, что были, работали.
— Не гони, реактивы у тебя нервные, — сказал диспетчер в громкую.
— Не гоню.
— Все так говорят.
Поговорка доков сработала второй раз за утро: первым был механик, теперь вышка. У поговорок в доках своя логистика, отлаженная лучше почтовой, и по этому маршруту они ходили без сбоев.
— И журнал ему верни к вечеру, — добавил диспетчер. — Механик после обеда заступает, будет скучать по журналу.
— По журналу или по буксиру?
— По журналу. Буксир он тебе доверяет.
Я посмотрел на разбухший от вклеек том на соседнем кресле, пристегнутый штатным ремнем, как пассажир. Механик отдал мне его сам, вместе с бортом: сказал, что журнал летает с машиной, такой порядок. Порядок был старше диспетчера, старше механика и, возможно, старше самой Академии, и я его уже уважал.
Перед нами взлетал почтовый. Он ушел с полосы круто, как ходят машины, которым нечего терять, кроме расписания. Я проводил его без зависти. Мы с Т-19 были из другого ведомства. Наша половина неба начиналась не с крутизны, а с тяги, и дышится на этой половине спокойнее.
На предварительном нам дали пять минут: узел принимал встречный борт.
С предварительного доки было видно так, как их не видно ни с одной другой точки: сбоку, целиком и в работе. Краны шли своим расписанием, у третьего причала мигал сваркой чей-то ремонт, над столовой стоял дым, честный и завтрачный. Механизм не остановился оттого, что я улетаю. Из этого чувства можно сделать обиду, а можно резерв прочности. Я свой выбор сделал давно и с тех пор не пересматривал.
— Ожидание пять минут, — доложил я в наушник.
— Принято. Использую на калибровку.
— Чего?
— Терпения.
Я разрешил себе улыбку в одну сторону лица. Каша Деда, каша с довеском, лежала во мне вторым балластом и придавала устойчивости. Утро сходилось по всем статьям.
Пять минут я потратил на арифметику. Она была короткая и вся сходилась.
Сто девяносто два часа за спиной. Четыре впереди. Ноль в кармане. Оплата после посадки. «Смена скучает» в той графе обоснования, которой не существует ни в одном бланке, и потому она надежнее всех существующих. Долгов ноль. Войн ноль. Неподанных бумаг ноль. Неотвеченных посланий ноль. По всем позициям, по которым человек может быть должен, у меня было сведено. Чистый лист, и не тот, который выдают, а тот, который заработан. Снаружи они неотличимы. Изнутри разница решает все.
Где-то в этой арифметике жила и цель. Сто сорок один. Два года она висела впереди, как дальний маяк: недостижимо и точно. Я собирался устроить этой цифре праздник, я знал, каким почерком запишу ее в тетрадь и сколько просижу потом в кабине просто так, по праву победителя. Цифра праздника не дождалась. Она прошла буднично, во вторник, между корытом и прицепом, и обнаружилась задним числом, уже перевыполненная. Я готовил ей торжественную встречу. Я пришел к ней, как приходят на работу. С предварительного было видно, что это правильный способ приходить к целям: у целей, к которым являются с оркестром, обычно не бывает продолжения, а у моей продолжение начиналось через четыре часа лета.
Майор Кассель так и не узнал, что участвовал в гонке. Он читал теорию летного дела, стучал мелом, вытирал доску указкой с резинкой и выпускал в небо людей, обгонявших его карьерный налет к третьему курсу. Лучшие ориентиры вообще не знают, что они ориентиры: у них это выходит само. Я мысленно приложил руку к козырьку: мелу, указке и главной заповеди. Верь прибору. Я верил. Просто мой главный прибор не значился ни в одной ведомости, и поверку он проходил не в лаборатории.
Вторую колонку я в это утро не выписывал. Она была при мне.
Часы я считал три года: столбиками, вехами, зарубками. Цену им я знал до сотых: почем выдает их Румб, почем принимает летная книжка, сколько стоит час, если менять его на сон, и сколько, если на еду. Твердая валюта, я в ней разбирался. Но у всякой валюты однажды спрашиваешь себя, в чем ты хранишь состояние. Я спросил. Ответ лежал во второй колонке, у которой не было названия и которую никто не заводил: она завелась сама.
Я считал часы. Валютой оказался голос в наушнике.