Страница 96 из 99
Глава 21 Т-19
Я проснулся до побудки.
За три года это перестало быть заслугой и стало свойством: в дни, когда у меня стоял вылет, внутренний будильник срабатывал за четверть часа до казенного, и казенному оставалось только подтвердить. Механизмы уважают тех, кто их опережает. Я лежал с открытыми глазами, слушал, как дышит кубрик, и никуда не торопился: все, что можно собрать с вечера, я собрал с вечера, а то, чего нельзя, собирается только по дороге.
В конце коридора отработало изделие двенадцать. Далеко, у самой лестницы: у кого-то из заехавших первогодков началась взрослая жизнь, и началась она рано, по субботам такое запоминается на годы. Изделие отзвенело чисто, без дребезга, положенные секунды, и умолкло с достоинством. Я послушал из-под одеяла и одобрил. Четверть миллиметра, не героизм, а звук держится поколениями.
Суббота. Последняя суббота лета.
Лето выходило на последнюю смену, и по всему кампусу это было слышно: за стеной, через два корпуса, с раннего утра стучали чем-то казенным по чему-то казенному, готовили этажи под заезд. Со следующей недели начинался четвертый курс. Бумагу обещали к понедельнику. У меня до понедельника было свое расписание, короткое и лучшее за все лето: вылет в девять ноль-ноль, буксир до узла, четыре часа.
Дэйв не спал. Дэйв сидел за столом над схемой топливной автоматики, разложенной с вечера, и смотрел в нее так, как смотрят в счет из лавки: с уважением и без доверия.
— Хорошо буксиру, — сказал он вместо доброго утра. — Никакой автоматики.
— У буксира два контура сцепки и раздельная тяга.
— Не порть мне утро. У меня до обеда прекрасная простая картина мира.
Я не стал портить. Прекрасные простые картины мира надо беречь: их выдают редко и без замены. Дэйв вернулся к схеме, повозил пальцем по топливной магистрали, как возят по карте, и уже оттуда, не поднимая головы, спросил:
— Вернешься к ужину?
— К ужину.
— Тогда нормально.
В его системе учета это закрывало все графы. Куда, на чем, что везу, кто разрешил: подробности для других ведомств. Его ведомство интересовал ужин, и по этой части у нас была полная ясность.
Марк спал. Спал он, как работал: аккуратно, по разделам, ничего не выступало за поля, даже одеяло. На тумбочке лежала стопка бумаг с летней практики, выровненная по краю с точностью, которую не всякий верстак себе позволяет. Практика была закрыта еще в четверг, все подшито, и теперь Марк отсыпался с чистой совестью человека, у которого в этом мире не осталось ни одного неподшитого листа. Вчера вечером, узнав про рейс, он молча сверил мой маршрутный лист с какой-то своей таблицей, кивнул и выдал заключение: «Узел. Приемные окна по субботам короче. Не опаздывай на разгрузку». Я не стал спрашивать, откуда у человека с канцелярской практики таблица приемных окон грузового узла. У Марка на все был источник, и источник был проверен по двум другим. Будить его ради ухода на четыре часа было бы служебным преступлением.
Койка у окна стояла заправленная, как стояла с середины августа. Банка с гирьками держала центр тумбочки; утренний свет лежал на ней узкой полосой, как закладка. За гирьками возвращаются. Это знание жило в кубрике на правах мебели, и никто его не трогал.
Выходя, я провел ладонью по косяку. Косяк был прохладный, утренний, шершавый от старой краски. Исправное место. Пусть стоит.
Столовая к заезду гремела всеми шестью котлами, но по субботам у Деда с утра все равно была каша, и старожилы кампуса знали это расписание тверже своего. Дед поставил передо мной миску, посмотрел на меня одну секунду, забрал миску обратно и добавил вторую меру. Молча.
— Летишь, — сказал он.
— Лечу.
Это было напутствие, благословение и метеосводка сразу. Больше мы в то утро не разговаривали: все остальное было бы слабее. Каши было ровно столько, чтобы человек четыре часа не отвлекался на глупости, и я съел все. Приказы Деда обжалованию не подлежали, а этот к тому же был вкусный.
Из кухни тянуло тестом: воскресная малая плита стояла заряженной на завтра, на две программы. Если бы столовая принимала заявки на сны, заявки шли бы с перевыполнением. Я пожелал заочно удачи завтрашним первогодкам, которым в казенном месте выдадут домашнее, и они не сразу поймут, что с ними произошло.
В нычке все стояло так, как я оставил вечером. Питбой снялся с зарядки полный; новый контур молчал по всем документам, включая теорию Ходана. Я повесил питбой под куртку вместе с буфером, на штатное место у сердца, и он устроился там привычно, как устраивается инструмент в обжитом кармане.
На люке, ниже задрайки, держался мой ярлык, подклеенный по углам уже не раз, со следами всех моих трех лет: квартальные отметки карандашом, начатые еще на первом курсе, когда мне казалось важным вести учет всему, что живет. Помещение живет, аренда продлена, претензий нет. Я достал карандаш и поставил двенадцатую. Ряд вышел ровный, как забор. Я посмотрел на него чуть дольше, чем того требует отметка. Учет, если вести его честно, рано или поздно становится биографией.
Потом я окинул хозяйство взглядом, все разом: верстак, ящик с двумя ручками внутри и третьей снаружи, войлок, тень от фермы в окошке под потолком. Это не было прощанием. Я уходил на четыре часа и вечером собирался ужинать. Но у некоторых взглядов есть привычка запоминать все подряд, впрок, не спрашивая, зачем. Я не мешал.
Дорога к шлюзу развозки субботним утром была пустая и прямая. Навстречу прошли двое первогодков со свежей осанкой, при полном параде, с таким запасом энтузиазма на лицах, что его хватило бы на разгрузку баржи. Они шли смотреть расписание, которого еще не вывесили. Я в их годы делал то же самое и с тем же результатом. Дорога не спрашивала, что у меня в карманах и который у меня курс. Дорогу интересовало направление, а направление у меня сегодня было лучшее из возможных.
Расписания на доске у учебной части, мимо которой шла дорога, действительно не было. Зато висела свежая строка: о формировании выпускного листа четвертого курса. Я задержался на ней на один такт. Выпускной лист: весь следующий год туда будут вписывать, с чем мы отсюда выйдем. Сто сорок один я закрыл. Следующий адрес висел здесь, казенным шрифтом, и адресовался всем сразу. Строка могла подождать до вечера, до завтра, до зимы. У меня были дела поважнее приказов: меня ждал буксир.