Страница 88 из 99
Глава 19 Сорок восемь градусов
Питбой был теплый, и я просидел с ладонью на нем дольше, чем сидят перед запросом полосы.
Так греется не неисправность. Неисправность греет грязно: пятном, с одного угла, там, где трется или коротит. Тепло под ладонью было ровное, по всему корпусу, без пятен и без спешки. Так греется работа, когда ее становится больше, чем железа, в котором ей положено жить.
Я доложил до, как докладывал уже полгода, каждым вылетом:
— Доклад до. Корыто с прицепом, узел снабжения, обратно порожняком. По прогнозу с середины недели жара.
— Тепловой режим: в допуске. Запас есть. Кончится, узнаешь первым. Пей воду.
Одиннадцать слов. Я не считал их нарочно. Привычке, которая три года считала часы, нашлось на эту неделю второе занятие, а спрашивать у привычек, чем им заниматься, бесполезно: они старше вопросов.
Рейс прошел штатно. Корыто везло, прицеп не рыскал, узел снабжения принял груз без замечаний и без интереса. Степь внизу уже стояла по-другому: трава легла, пыль поднималась от любого движения и висела дольше положенного. По этим приметам жару здесь читали раньше, чем по сводкам, и точнее.
Жара пришла в среду к полудню, как было написано: плюс тридцать восемь в тени, плюс сорок у причальных ферм, где тень существовала на бумаге, а солнце по факту. Синоптики попали в собственный прогноз с точностью, которой за ними не помнили старожилы, и лучше бы не попадали: прогноз был выписан по воскресенье, в воскресенье он честно кончился, а жара осталась. Продления никто не выпускал. Жара работала дальше сверхурочно, без документа и без оплаты.
Доки перестроились за сутки, буднично, как перестраиваются под любую напасть, у которой есть расписание. Ночные окна отдали скоропортящемуся. Дневные, по самому солнцу, достались всему остальному, включая меня. У диспетчеров это называлось летним режимом. У стропальщиков называлось иначе.
— Я не против начальства, — сформулировал старший стропальщик четвертого причала, пока его бригада заводила стропы под горячую тару в зимних перчатках. — Начальство хотя бы меняется. Я против планеты в целом.
Протест выслушали, оценили и занесли в устную летопись причала. Ответа от планеты не поступило, чего и следовало ожидать от инстанции такого уровня.
Тара на жаре рассохлась и запела. Каждый ящик, взятый на стропы, скрипел на свой лад, и погрузка шла под звук, который старшина смены определил коротко: оркестр настраивается, а концерта не будет.
Жара гоняла по узлам воду, вода гоняла насосы, насосы такой жизни не выдерживали. Насосные секции стали грузом недели: я возил их по узлам, как возят лекарство, которого ждут. Приемщики расписывались за них быстрее, чем за продовольствие, а один, на дальней ферме, расписался раньше, чем я открыл створку.
— Авансом, — объяснил он. — Пока карандаш держит грифель. К полудню он у меня плывет.
Я не стал уточнять, каким образом плывет грифель. На той неделе плыло все, включая понятия.
Дед перестроился быстрее доков. Наверх жара не поднималась, зато поднимались мы, высушенные ею до звона, и в четверг у раздачи встал бак с подсоленной водой, и кружка при нем висела на цепочке длиннее обычной: чтобы доставала и тому, кто уже не в силах нагнуться. Нормы на соль в ту неделю не существовало. Существовала забота, в тех пределах, которые Дед сам себе разрешал: молча, через инвентарь, без объявлений.
Вода в бачках у причалов к полудню шла температуры супа. Суп в столовой, для равновесия, остывал раньше, чем его доносили от котла до стола. Дэйв, состоявший при столовой внештатно и по науке, предложил вслух поменять их местами: воду на котел, суп в бачки, система только выиграет. Дед выслушал его, как выслушивают показания, и отправил чистить бак. Не за идею. За то, что при поварихе.
Медчасть наверху отозвалась на нижнюю жару листком на двери, адресованным всякому, кто уходит развозкой вниз. Три слова: «Вода. Соль. Тень». Подписи не было, но она и не требовалась: короче Тума в гарнизоне не писал никто. Листок цитировали чаще устава и выполняли охотнее.
С тенью выходило хуже всего, потому что тени на доках нет: доки строили из расчета, что солнце друг. Та тень, что была, к полудню сжималась до полос шириной в ладонь, и распределяли ее, как распределяют все дефицитное: по знакомству и со скандалами. Один скандал я видел сам, у пакгауза: две бригады не поделили полосу от стены, и старший той, что проиграла, сказал короткое слово про графики, увел людей грузить на солнце и всю смену держал лицо человека, которому на разборе не будет стыдно.
Механик третьей причальной фермы поставил натурный эксперимент. При свидетелях он разбил яйцо на кожух теплообменника и снял результат по часам: яичница дошла за четыре минуты, белок с кружевом, как на хорошей плите. Взять ее с кожуха не смог никто, включая автора. Вывод механик сформулировал торжественно, как читают приказ:
— Жарит, видали? А есть не советую: кожух с прошлой смены в масле.
Диспетчер узла к пятнице устал от одного и того же вопроса и вышел в громкую связь:
— Кто спрашивает про жару, тем сообщаю: жара. Справки выдает сентябрь.
Больше у него не спрашивали. Спрашивали у сентября, молча и без особой надежды: сентябрь на связь не выходил.
Соль в ту неделю шла на фермы тоннами: скотина в жару выпивает и вылизывает больше, чем съедает за зиму. Я возил ее в мягкой таре, и на разгрузке от мешков поднималась белая пыль и садилась на мокрый затылок. Вечером под душем с меня сходил весь дневной груз разом: соль, пыль и сам день.
Налив по кругу в ту неделю шел без пауз: фермы пили, как пьют после смены. У второй водяной точки рукав по-прежнему травил на пятой минуте, и делал это при жаре с особым удовольствием: тонкая струйка била вбок, испарялась в полете, и над разгрузкой стояла маленькая личная радуга. Приемщик завороженно смотрел на нее половину налива, потом спохватился:
— Ты это в отчет не пиши.
— Радугу?
— Утечку. Радуга пусть идет. Радуга у меня единственная культурная программа до самого сентября.
Я не написал. Утечка была меньше погрешности, а культурная программа больше, чем на вид.
На наливе, у третьей водяной точки, ушла кошка. Та самая, что жила под сливом и единственная во всей степи не интересовалась моими посадками. Приемщик, глухой на левое ухо, прокричал мне в правое, что она снялась во вторник, с первым теплым ветром, и ушла в сторону лесополосы. Кошку я понимал и даже одобрял: из всех обитателей сектора она одна могла позволить себе эвакуацию. Но скучал.