Страница 89 из 99
Ночи не отдавали тепло. Груз, который брали в четыре утра, был теплым на ощупь: короткой ночи на него больше не хватало. Борта не остывали тоже. Утренний обход ладонью выходил теплым от носа до хвоста, и нельзя было понять, что успело нагреться сегодня, а что не остыло со вчера.
Жара крала тягу. Горячий воздух жиже холодного: крылу в нем не за что держаться, двигателю нечем дышать. Разбег вырастал на треть, набор высоты шел ленивый, пологий, как в полусне. Диспетчеры пересчитали загрузку по таблицам, о которых в другое время года никто не вспоминает: корыту срезали четверть веса, прицепу половину. Таблица была старая, затертая по краям, и по этим краям было видно, что таким летом здесь живут не впервые.
Я вписал поправки в тетрадь и летал по ним, как по писаному. Часы жара не резала. Часы она удлиняла: тот же груз теперь ходил в два конца вместо одного. Для летной книжки неделя выходила прибыльной. С остальных точек зрения на нее лучше было не смотреть.
В четверг у весовой меня перехватил перегонщик со стажем, из тех, кто помнит доки моложе себя. Он посмотрел, как я укладываю вторую флягу, и одобрил кивком.
— Первое свое такое лето летаешь?
— Первое.
— Запоминай его хорошенько. Потом будешь всем рассказывать, что оно было самое страшное. Все так делают.
— А оно самое страшное?
— Откуда я знаю. Я свое первое тоже запомнил страшнее, чем оно было.
Я летал по дневным окнам, по самому пеклу: вода и соль на фермы, насосные секции по узлам, корыто с прицепом через день. Часы шли крупные, честные, дневные. Удовольствия в них было мало; удовольствие стояло рядом, в тени, и ждало погоды. Я брал часы и без удовольствия. Часы есть часы.
Свист наверху, в нычке, уходил вверх. Теплоотвод тянул свою ноту все тоньше и выше с каждым вечером. К воскресенью от ноты остался край. В ночь на понедельник я поймал себя на том, что слушаю тишину: крыльчатка крутилась, воздух над контуром дрожал, стрелки стояли где положено. Звука не было. Нота поднялась выше того порога, за которым человеческое ухо перестает считаться заинтересованной стороной.
Я записал в тетрадь: «Нота ушла выше слуха. Работе не мешает». Запись выглядела фактом, а факты я уважал. Спросить у этого факта, куда торопится нота и что там, выше слуха, с ней будет дальше, я не догадался.
Мири всю неделю отвечала короче. В среду на доклад до пришло шесть слов. В четверг четыре. В пятницу вечером, отдельной строкой, не дожидаясь моего доклада:
— Вода. Пей. По каналу слышно, что не пьешь.
Забота осталась прежней длины. Ответы укорачивались. Свой баланс она не обсуждала вовсе, и я читал это молчание как уверенность: у кого все в допуске, тот не тратит слов на допуск.
В понедельник, на снижении, она выдала последнюю длинную фразу недели:
— Обороты плавают. Полпроцента. Поправка штатная.
Я отметил про себя, что считаю уже не часы, а слова, что слов становится меньше и что динамика эта мне не нравится. Отметил и сложил туда же, куда складывал всю неделю все, что не влезало в рабочий день. Место там пока было. В этом август себе не отказывал.
Вторник начался с того, что Румб выдал мне заявку и не закрыл окошко.
Окошко Румба живет по метроному: открывается под заявку, закрывается за выпиской, зазор постоянный, выверенный годами, как все в его хозяйстве. В тот вторник выписка уже лежала у меня в руке, а окошко стояло открытым лишние полсекунды. Переводить эти полсекунды на слова я не стал. Перевод вышел бы длиннее оригинала и хуже.
Заявка была простая на бумаге и худшая по погоде: дальний узел, насосные секции, окно дневное, солнце в лоб всю дорогу туда. Борт достался старый, с широким фонарем старой отливки: солнце стояло в нем всю дорогу, как стоит вода в бочке. Вентиляция у борта была усталая и дула так, как дует на чужой чай человек, которому этот чай не нравится: из одной вежливости.
Воды я взял двойную норму: флягу штатную и флягу сверх, из списанных за вмятину. Вмятина воде не мешала.
Теплообменники доков к утру не остыли: ночи на них теперь не хватало. Я обошел борт ладонью, по-целински: лонжерон теплый, стойка теплая, обшивка ниже ватерлинии пыли теплая. Обшивка еще до запуска держала вчерашнее тепло, как держит его к рассвету печь.
Питбой под курткой был теплый еще на земле. Теплее вчерашнего.
— Доклад до. Дальний узел, насосные секции, окно дневное. Жара по всей трассе.
— В допуске.
Два слова. Неделю назад на этом же месте стояло одиннадцать.
Взлетел я по расписанию, в самое пекло, с разбегом на треть длиннее зимнего. Степь пошла подо мной белесая, выгоревшая за неделю до цвета старой кости. Над солончаками дрожали миражи: вода, которой там не было и которую все равно хотелось. Свою воду, которая была, я пил по глотку каждые десять минут, не дожидаясь жажды.
— Слышу, — сказала она на наборе высоты.
— В допуске, — сказала она на выходе на горизонт.
Кого из двоих она имела в виду, борт или себя, я не спросил.
Траверз соляного озера лежит на середине этой трассы. Озеро было справа, белое до рези, и дрожало по краям. Я доложил траверз, как докладываю все: до, коротко, в наушник.
Ответа не было.
Я заметил это не сразу. Привычное «слышу» весило так мало, что пропажу его я обнаружил с опозданием: пропажу легких вещей вообще замечают последней. Курс был взят, озеро уходило под крыло, и только через минуту что-то во мне обернулось назад, к недосказанному.
— Траверз озера, — повторил я. — Прием.
Тишина.
Наушник был жив: несущая шла, ровная, с тем самым шорохом на дне, который я знал наизусть. Провод цел, разъем на месте, питание в норме. Молчал не канал.
Я снял правую руку со штурвала и положил ладонь на питбой.
Ладонь узнала все с первого касания. Горячий.
Сорок восемь. Я записал эту цифру прошлой осенью, когда собирал первый теплоотвод: предельная температура, дальше тепловая отсечка, все по ее же выкладкам, продиктованным мне в ночном кубрике деловым шепотом. С тех пор константа смирно жила в тетради, среди других констант, и вела себя тихо. Теперь она вышла из тетради и заполнила собой кабину до самого фонаря.
Рот высох за один вдох, как высыхает пятно воды на здешнем бетоне. Сердце ударило дважды не туда и вернулось на место, потому что ему тоже нельзя. Руки остались на штурвале. Рукам нельзя в первую очередь.