Страница 72 из 99
Глава 16 Койка у окна
Вакансия появляется в кубрике так же, как дырка в обшивке: сначала звук, потом сквозняк, потом комиссия. Звук случился в субботу, когда на доске повис приказ о выбытии целевиков. Сквозняк начался в воскресенье: по этажу пошли люди, которых я три года не видел ближе умывальника, и все они проходили мимо нашей двери медленно, как ходят мимо чужой посылки. Вакансии у нас при этом не было. Сквозняку это не мешало.
К понедельнику у койки у окна имелось три претендента, и ни один из них в нашем кубрике не жил. Первый, писарь хозвзвода, слышал, что у окна легче дышится. Второй был человек старшины второй роты: старшина двигал своих по этажу, как двигают груз по трюму, заполняя пустоты согласно центровке. Третьего я не знал вовсе, но за него уже спрашивали.
Окно в четвертом кубрике котировалось. Оно было настоящее: наружное бронестекло, единственное на все жилое крыло, с решетчатой фермой и куском звездного неба размером с носовой платок, через который раз в сутки, по расписанию нижней базы, проходило солнце. Остальные окна корпуса глядели на палубные проспекты и жили от ламп. Наше жило от светила. Свет с утра, настоящий, стена с правильной стороны, батарея в полутора метрах, а не под ухом. Койка у окна была койкой Мери с первого дня, с тех пор, как в кубрике вообще завелась Мери, и вопрос этот у нас проходил по разряду физических констант: не обсуждается, потому что не меняется. Но Мери была на сборах, постель стояла заправленная и нетронутая, и мы впервые увидели свой кубрик чужими глазами. Мы видели койку Мери. Этаж видел койко-место у лучшего окна корпуса, на котором никто не спит. Списки комендатуры не видели ничего: место по спискам числилось занятым, а кем и насколько прочно, списки не уточняли. На этой разнице взглядов и стояли все три претендента.
Марк сформулировал это еще в субботу, через час после приказа, коротко, как он умел.
— Вакансия в кубрике проходит по разделу два положения об общежитии, — сказал он. — Я проверил. Срок представления три дня. Заниматься ею надо до того, как займутся другие.
К вечеру воскресенья на его тумбочке лежало «Положение об общежитии. Приложения», том, который выглядел так, как выглядят книги, которые никто не читает: новее всех остальных в библиотеке. Из тома торчали закладки. Я посчитал: девять.
— Ты его читал два дня, — сказал я. — Так читают письма из дома.
— В письмах из дома нет раздела четыре, — сказал Марк. — Здесь есть. Садитесь. Военный совет.
Совет случился в воскресенье вечером, назавтра после приказа. Марк сел на табурет посреди кубрика, открыл том на первой закладке и прочитал вслух пункт, из-за которого все и случилось. Освободившееся койко-место распределяется комендатурой в порядке общей очереди, если в трехдневный срок не поступило заявление от проживающих в помещении, с расчетом выслуги согласно разделу четыре. Раздел четыре назывался «Исчисление выслуги» и занимал сорок страниц.
— Сорок страниц, — сказал Марк. — Я узнавал в канцелярии: за три года по разделу четыре не подано ни одного заявления. Их никто не читал. Значит, очередь по нему пустая, и первый, кто подаст, получит все.
— Наша койка не освободившаяся, — сказал Дэйв. — На ней Мери.
— На ней никого. В том и дело. Мери на этой койке числится, а не спит. Раздел два, пункт шесть: место, не занимаемое проживающим непрерывно свыше десяти суток, может быть представлено к перераспределению как фактически освобожденное. Представление подает любой заинтересованный. Трое заинтересованных ходят по этажу прямо сейчас, и хотя бы один из троих умеет читать.
— Она вернется и разберется, — сказал Дэйв, но уже без прежней устойчивости.
— Она вернется к исходу июня. К исходу июня на ее койке будет спать писарь хозвзвода, у писаря будет приказ, а у нее будет право на переписку. Я узнавал: переписка о койко-месте идет через комендатуру, и место на все время переписки остается за приказом. Удержать проще, чем переписываться.
— Значит, спорим с пунктом шесть?
— С пунктом шесть не спорим. Перекрываем его пунктом из старшего раздела. Доказывать, что койка не свободна, мы не будем: по прецеденту такие споры комендатура решает в пользу представления, я смотрел. Мы сделаем так, чтобы вопрос перестал существовать. Заявление от проживающих, расчет выслуги, раздел четыре. Место закрепляется приказом, приказ старше любого представления, и очередь идет мимо. Насовсем.
Выслуга исчислялась в баллах. Срок проживания давал по одной десятой за год. Поощрение давало одну десятую, и то при наличии выписки. Самодеятельность давала пять сотых, и по этой графе мы дружно предъявили ноль: у кубрика были занятия посерьезнее. А потом шел пункт, набранный тем же петитом, что и остальные: наряды вне очереди, назначенные и отбытые полностью, засчитываются в выслугу с коэффициентом четыре десятых за единицу. И сноска двенадцатая: наряд, отбытый в праздничный или выходной день, засчитывается с коэффициентом полтора. Кто-то сорок лет назад вписал ее, чтобы утешить наказанных математикой, и не подумал, что однажды найдется кубрик, у которого наказания поставлены на поток.
В кубрике стало тихо. Слышно было, как теплоотвод тянет свою летнюю ноту.
— Наряды, — сказал Дэйв медленно, как человек, проверяющий лед перед шагом. — Это когда нас наказывают.
— Это когда вам начисляют, — сказал Марк. — Сорок лет никто не приходил за процентами. У нашего кубрика за три года задокументировано столько нарядов, что по разделу четыре мы обгоняем любую очередь этажа с любого места. Включая несправедливые: формула, я проверил, берет только графу «отбыто полностью», а графы «за что» в разделе четыре нет.
— То есть три года нас наказывали, — сказал Дэйв, — а оказалось, платили.
— Оказалось, платили. Просто касса выдает только по предъявлении. Предъявлять будем мы.
Он развернул лист с расчетом: столбцы, итоги, ни одного лишнего знака, внизу цифра, подчеркнутая один раз, потому что дважды Марк подчеркивал только чужие ошибки.
— У меня нарядов больше всех, — сказал Дэйв, изучив столбец со своей фамилией. — Я что, получаюсь богатый?
— Ты вкладчик. Крупнейший на этаже. Твои воскресные наряды по сноске двенадцать идут с коэффициентом. Ты три года клал в этот банк по выходным и ни разу не поинтересовался ставкой.
Дэйв посмотрел на свой столбец еще раз, шевеля губами, и было видно, как три года кухонных воскресений перестраиваются у него в голове из одной колонны в другую.