Страница 63 из 99
Старт назначили на девятнадцать ноль-ноль от отбойного коридора. К стартовой черте, проведенной мелом поперек плитки, вышли семеро: шестеро в спортивном, один в повседневном, и я не буду уточнять, кто именно был одет не по жанру. Народу набилось на весь коридор: чемпионат два года не имел чемпиона, и общежитие пришло посмотреть, появится ли третий прочерк.
Судейская делегация прибыла от ангара номер два в составе трех человек и одного запаха. Старший из них, детина с голосом, прокуренным до состояния судового гудка, оглядел участников без энтузиазма и потребовал сигнал.
— Сигнал должен быть слышен всем и не подлежать оспариванию.
Сигнал предоставила служба 12. Изделие 12 бис, незаглушаемое, из личной коллекции, было заведено мной до последнего зубца и передано судье под расписку, потому что Марк стоял рядом и без расписки из его поля тяготения не выходил ни один предмет.
В девятнадцать ноль-ноль судья нажал кнопку.
Изделие 12 бис заорало так, как умело только оно: всей пружиной, до последнего зубца, без права на пощаду. Шестеро сорвались с черты, как сходит крепеж с сорванной резьбы, толпа взревела, и первые метров двести чемпионата прошли под непрерывный железный звон, потому что выключить сигнал было нельзя: такова была материальная часть. Судья секунд двадцать держал будильник в вытянутой руке, потом отнес его на полсотни шагов в сторону, к ящикам с ветошью у стены, и положил там осторожно, как сапер, и еще четыре минуты изделие орало из ветоши, одинокое и правое.
Я в это время шел.
Вышел я со всеми, с черты, по сигналу, честно. Просто дальше наши с фаворитами графики разошлись: у них в графике был бег, у меня приемка. Меня обогнали все шестеро в первые же полминуты, и толпа у коридора проводила меня взглядом, каким провожают человека, перепутавшего мероприятия. Кто-то даже крикнул вслед что-то сочувственное. Я кивнул, не оборачиваясь. Спорить с трибунами дороже, чем идти.
Идти было хорошо. Вечер шел по расписанию, от грузового терминала тянуло горячим железом, навстречу шли люди с получки, поднятые вечерней развозкой, с авоськами, распаренные и добрые. Я шел крейсерским шагом человека, который несет не себя, а график, и график этот был у меня рассчитан до минуты еще во вторник: закрытие в двадцать ноль-ноль, машина с товаром в девятнадцать сорок, очередь с получки встает с шести и к семи достигает конфигурации, в которой не важно, каким ты пришел: пятнадцатым или сороковым. Важно только, по какую сторону прилавка твой товар.
На вертушке КПП уже было пусто: шестеро продавились сквозь нее раньше, по докладам очевидцев, за двадцать секунд, создав первую очередь чемпионата, самую короткую и самую честную.
К лавке я вышел в девятнадцать тридцать семь.
Картина стояла эпическая, и я остановился ею полюбоваться, не пряча лица: прятать его тут было не от кого. Очередь загибалась от прилавка вдоль стены и дальше, вдоль ограждения, голов на тридцать: доковые, вольнонаемные, два интендантских писаря, авоськи, папиросы, разговоры про наряды и рыбалку. И в этой очереди, вкрапленные по всей длине, как изюм в казенную булку, стояли шестеро в спортивном. Разрядник стоял двенадцатым. Его было видно издалека: он единственный в очереди переминался с носка на пятку, поддерживая форму, и смотрел на часы с частотой прибора. Наследственный со своими флягами стоял двадцатым и что-то считал по губам. Хозвзвод, судя по отсутствию, все еще изучал запасное КПП.
Спортивная форма в очереди на пиво выглядела, как выглядит гоночная машина в очереди на паром: мощность при ней, а толку нет.
В девятнадцать сорок, секунда в секунду, к лавке подошла машина.
Очередь выдохнула знающе и осела: местные понимали, что это значит. Ольда вышла из-за прилавка, прикрыла окошко ставней наполовину, что означало «торговля приостановлена, приемка», и пошла к борту с накладными в руке. Очередь застонала, но стонала она привычно, без надежды: приемка была законом природы, как прилив. Разрядник на двенадцатой позиции посмотрел на часы и перестал переминаться. По его лицу было видно, как внутри него арифметика догоняет надежду. Арифметика бегает быстрее всех.
А я подошел к борту.
Это движение у меня было отработано за год до полного автоматизма: суббота, машина, борт откинут, ящики подать, принять, придержать. Я делал это десятки раз, не за деньги и не за спасибо, а потому что стоять и смотреть, как женщина возраста несгораемого шкафа ворочает ящики, у нас в поселке было не принято. Шофер кивнул мне, как напарнику. Ольда не кивнула вовсе: она считала места по накладной, и я в ее учете уже стоял там, где положено.
Мы приняли товар за одиннадцать минут. Я подавал, она принимала и считала, шофер курил и рассказывал про жару на узле. Последним с борта сошел ящик светлого, двадцать бутылок, и на нем лежала бумажка с печатью, с якорьком, с датой вторника.
— Предзаказ. Оплачен. Выдан.
Ольда сказала это не мне. Она сказала это судейской делегации, которая прибыла к лавке следом за лидерами и теперь стояла у угла, наблюдая финиш чемпионата в единственно возможной для этого чемпионата форме: человек в повседневном берет с борта машины ящик и несет его, шагом, мимо очереди.
Я пронес его мимо всей очереди. Мимо писарей, мимо авосек, мимо наследственного с флягами, мимо разрядника, который смотрел на меня с двенадцатой позиции взглядом, в котором физическая подготовка боролась с пониманием и проигрывала со счетом, известным заранее. У самого угла я поставил ящик перед судьями, на палубу, аккуратно.
Часы над окошком лавки показывали девятнадцать пятьдесят две.
— Нечестно!
Это крикнули из очереди, потом еще раз, потом хором. Очередь кричала «нечестно», спортсмены кричали «нечестно», кто-то кричал «он не бежал», кто-то «он купил во вторник», и хор этот был искренний, слаженный, без единой фальшивой ноты: у нас в кампусе вообще умеют хором, было бы горе. В этом стоял такой честный, чистый, беспримесный протест, что мне на секунду стало тепло. Народ верил в бег. Народ два года подряд смотрел, как бег проигрывает, и все равно верил. Громче всех кричал разрядник и при этом не выходил из очереди ни на шаг: вера верой, а двенадцатое место.