Страница 54 из 99
Экран у терминала был размером с поднос, а народу набивалось человек тридцать. Табуреты рядами, за ними стоя, на подоконнике, у кого-то одеяла на плечах, потому что холл к вечеру выстывал, и каждое воскресенье снизу, с чужих этажей, просачивалась пара первогодков с видом людей, которые шли мимо. Задним рядам доставались в основном затылки передних и отсвет на потолке, и задние клялись, что по отсвету все понятно, местами даже лучше.
В тот вечер шел девятый чип из стопки, одиннадцать человек грабят казино. Я знал его наизусть с детства, до каждого поворота коридора, и сел с краю, к Дэйву, на одеяло, которое он для меня придержал. От меня пахло доками: смазкой, мокрым бетоном, развозкой. Дэйв потянул носом, как тянут над квашней, и подвинулся ровно настолько, чтобы запах поместился.
Грабители красиво шли по коридору. Марк смотрел на них, как смотрят на чужую прокладку маршрута, морщился, снимал очки, надевал обратно и в конце концов не выдержал.
— Они идут не туда, — зашептал он на весь холл. — Лифт в прошлой сцене был справа, я проверил, я специально смотрел, куда они сворачивают, а к хранилищу они сейчас выходят слева, то есть по этому коридору они бы вышли в прачечную, в лучшем случае на кухню.
На него зашикали всем этажом, от подоконника до первого ряда, и громче всех шикал дежурный, отвечавший за тишину по должности и, видимо, решивший навести ее разом за весь этаж. Кто-то в среднем ряду прыснул, и шикать пришлось уже на него. Марк замолчал. Дальше он находил ошибки одними губами, и по губам было видно, что находит, и помногу.
Потом грабители надели маски. Дэйв подался ко мне, и табурет под ним скрипнул, как телега на повороте.
— Слышь, а маски-то им зачем? — Шепот у Дэйва был такой, что оборачивались соседи. — Вон того длинного ж по росту узнают, хоть ты ему ведро на голову надень. Или у них там в городе все такие длинные, а?
Я шепнул ему, что в кино по росту никого не узнают, так уж оно устроено, и Дэйв долго это обдумывал, с лицом человека, которому показали новый сорт муки.
На грустном месте, где один из грабителей прощается на лестнице с женщиной и уходит, не оборачиваясь, кто-то в заднем ряду шмыгнул носом так, что оглянулись табуреты. Шмыгнул первогодок, из тех, что снизу, и тут же чихнул. Громко, старательно, с запасом. Для верности чихнул еще раз. Задний ряд хором сказал ему «будь здоров», средний подхватил, дежурный с первого ряда добавил, не оборачиваясь, «и не болей там». Раз уж тишину нарушил тот, кто весь вечер шикал громче всех, этаж счел это разрешением: грабители на экране с минуту брали казино без звука, потому что звук у холла был свой. Первогодок чихал до самого конца, честно, всякий раз, как на экране кто-нибудь грустил, и всякий раз этаж желал ему здоровья. Я держался за бок, как после разгрузки, и не скрипел только потому, что сидел на одеяле, а не на табурете.
В холле стояло тепло всего этажа, густое, как на верхней полке, ноги после доков гудели, и грабители на экране в очередной раз красиво пошли по коридору, по словам Марка, в прачечную. На этом коридоре я и уплыл. Голова сама нашла плечо Дэйва, широкое, теплое, пахнущее мукой и казенным мылом, и устроилась на нем так, будто это место ей берегли с первого курса.
Что было дальше, мне рассказали наутро двое с заднего ряда, с восторгом, как рассказывают про подвиг. Дэйв не шевельнулся до титров. У него затекла рука, на него дважды заваливался чихающий первогодок, Марк шепотом предлагал подсунуть под меня свернутое одеяло, а Дэйв сидел, как у них на луне сидят ночью над теленком, который наконец уснул, и только сопел погромче, когда на экране стреляли, чтобы я не вздрогнул.
Разбудил он меня, когда холл уже пустел и дежурный уносил свой табурет. Одним словом, на ухо, тем голосом, каким на развозке будят у нужной остановки: «Приехали». И тем же плечом, которое час не двигалось, аккуратно поставил меня стоймя, как ставят мешок, чтобы не завалился.
Журналы нашел Марк.
Они лежали у меня на тумбочке, стопкой, верхний я уже начал: конспект по топливной автоматике поверх графы «наименование судна». Марк проходил мимо со своей вечерней инспекцией взглядом, которую он не признавал инспекцией, остановился и прочитал обложку. Я видел, как это произошло: слово «журнал» вошло в него, как входит ключ в замок, для которого его точили.
— Вахтенный журнал, — сказал Марк. — Три единицы. В описи кубрика не значатся.
— Это бумага, — сказал я.
— Это журналы. На журнале написано, что он журнал. Написанному в заголовке я верю больше, чем написанному в тексте: заголовок утверждала типография, а типография врать не станет, ей заказ дороже. — Марк уже доставал кассовую книгу, в которой жила опись. — Вношу: объект неучтенного делопроизводства, три единицы. Делопроизводство в кубрике подлежит учету. Иначе завтра каждый заведет себе журнал, и у нас будет канцелярия без начальника. В пятницу поверка, комендант пойдет вдоль коек с описью, и к пятнице эти три единицы должны где-то значиться.
Дэйв с койки заметил, что канцелярия без начальника это мечта, а не угроза, но Дэйва в такие моменты не слышал даже Дэйв.
Дальше произошло то, чего я ждал третий год: бумажная школа встретила бумажную школу на узкой доске.
— Ладно, — сказал я. — Вноси. Только смотри, что вносишь. Документ или бумагу? Если документ, у него статус. Кто форму утверждал?
— Типография… — начал Марк и остановился, потому что услышал сам.
— Типография печатает. Утверждает ведомство. Флотское. Считай: запрос о статусе идет во флот. Дальше. Опись у тебя на что? На имущество. Журнал, если он документ, в имущество не идет. Он делопроизводство. Для делопроизводства своя книга, номенклатура дел. У кубрика она есть? Нет. Завести можно, но по распоряжению. Чьему?
Марк смотрел на меня с выражением, которое я до того видел у него один раз: когда навигатор предложил перевести блинное расписание на звездные сутки. Выражение человека, при котором красиво ломают то, что он уважает, тем самым инструментом, которым он это уважать научился.
— Коменданта, — сказал он с достоинством обреченного.
— Коменданта. Смотри, что выходит. Ты сам идешь к коменданту и докладываешь: в кубрике неучтенное делопроизводство. Тот самый комендант, который наш свист слушал. Он приходит и спрашивает: что за делопроизводство, кадет, с каких пор, кто ведет. И у нас комиссия. По бумаге. Марк. Ты бумагой рискуешь. Своей.
Стало тихо. Дэйв перестал жевать. Даже свист, кажется, притормозил ноту, хотя это уже мои фантазии: он держал режим честно.