Страница 53 из 99
На секунду дольше положенного. Положенное я знал точно: третий год в кампусе учит мерить чужие взгляды лучше, чем расстояния. Кадет получает от штабных четверть секунды, знакомый кадет полсекунды, нарушитель секунду. Я получил секунду с лишним, не будучи нарушителем, и в конце этой секунды второе веко прошло по глазу сайлена медленно, отдельно от первого. Как затвор. Не тот, что в оружии. Тот, что в регистрирующем приборе.
Ни слова. Он прошел мимо, стопка не шелохнулась, мастикой пахло как прежде.
Я дошел до аудитории, сел, открыл конспект и обнаружил, что холодно. Отопление работало, окно было закрыто, поток дышал вокруг тепло и глупо. Холодно было изнутри, узкой полосой вдоль позвоночника, и полоса не проходила ни от лекции, ни от обеда. Она сошла к вечеру, сама, как сходит онемение от неудобной позы.
Объяснений у меня было два. Первое: сайлены смотрят на всех одинаково, а секунда мне померещилась, потому что человек с двойной жизнью носит в себе собственный досмотр и рад его на кого-нибудь повесить. У первого объяснения имелось слабое место, и я знал его по собственной шкуре: на первом курсе я уже дважды ловил в коридоре лишнюю секунду и дважды записал «показалось». Третье «показалось» подряд перестает быть показавшимся по всем правилам ремесла. Второе объяснение я формулировать не стал. По правилам моей тетради, формулировка без данных называется паникой, а паника у меня по расписанию не значилась.
Я записал в тетрадь два слова: «взгляд, веко». Тогда, на первом курсе, века не было. Затвором отрабатывает прибор, который решил, что пора не смотреть, а снимать. Без даты рядом стояла бы паника. С датой стояло наблюдение.
Про Варгу я к тому апрелю знал твердо одно: переводить его жесты не надо. Их надо хранить.
Случилось при первогодках, наверху. Их выстроили у ангара номер два для чего-то ознакомительного, и Варга шел мимо, по своим делам, которые у него всегда выглядели важнее любых построений. Первогодок из шеренги, самый смелый или самый глупый, что на первом курсе одно и то же, спросил что-то звонкое. Я стоял далеко и вопроса не расслышал. Ответ я увидел.
Варга остановился, поднял руку с кулаком на уровень плеча, раскрыл ладонь вверх, коротко, как выпускают птицу, и сжал обратно. И пошел дальше.
Шеренга произвела четыре разных действия. Двое записали. Один присел. Один посмотрел вверх, куда предположительно улетело выпущенное. Все четыре действия были неправильные, это я знал наверняка, потому что правильного действия на жесты Варги не существовало в природе: их коллекционировали.
Вечером я подшил жест в папку «непереведенное», лист шестым. Папка была самой тонкой из моих папок и самой тяжелой на вес непонятого. Шесть листов за два с половиной года. Иные лекции весят меньше.
Уведомление о послании пришло во вторник вечером. Я посмотрел его в среду.
Вот так просто это пишется, и так непросто это было обнаружить. Во вторник был разбор после учебного, потом наряд, потом ночное окно, в которое питбой ужинал, а я готовил заявку на подмену. Уведомление висело в углу терминала общежития, я увидел его, кивнул ему, как знакомому, и сказал себе «завтра». Назавтра сказал «вечером». Вечером среды я стоял перед терминалом и понимал, что между мной и посланием матери прошли сутки, в которые я был занят, и что «занят» это слово, которым такие сутки называют в отчетах.
Сутки, между прочим, прошли нормально. Вот это и было самое неприятное в них.
Послание было обычное, то есть лучшее из возможного. Диспетчерская, табло за спиной, пересменок: за час сорок до составов, я знал это расписание лучше, чем расписание собственных лекций. Пылевые в этом году пришли раньше срока, сказала мать, на две недели, гоняли по степи мелочь, посадкам не мешали, но графики пришлось перестраивать, а перестройка графиков у нас, сама понимаешь, праздник для всей смены. Она сказала «сама понимаешь» и поправилась: «сам». Это была старая оговорка, еще с тех времен, когда она надиктовывала сводки сменщице, и я любил эту оговорку больше половины слов в языке.
Табло за ее спиной было чистое. Ни одного опоздания. Пылевые пришли раньше срока, а составы шли по расписанию, и по этим двум фактам можно было восстановить ее месяц с точностью до бессонных ночей, чем я и занялся, вместо того чтобы просто слушать.
— Работай, сынок, — сказала она в конце.
Полсекунды взгляда. Конец записи.
Я сверил константы. Все сошлись.
Ответ я наговорил сразу, тем же вечером, не готовясь: про весну, про полеты, которые идут по программе, про то, что часы набираются и что зимой набрались особенно хорошо. Про провод под воротником не сказал. Про журнал не сказал. Получилось честно и с дырками, как забор. Отправил не перечитывая: правило работало, палец больше не висел над клавишей.
Потом достал тетрадь и записал: «Послание смотрел через день. Был занят. Занятость подтверждаю. Оценку не выставляю».
Оценку я действительно не выставил. Неприятно было ровно настолько, чтобы записать и забыть, и я записал и стал забывать, и к отбою почти справился. «Почти» в этой фразе служебное слово. Несущее.
В воскресенье я поднялся из доков вечерней развозкой, к ужину опоздал, к кино успел.
Кино у нас на этаже крутили с зимы, по воскресеньям, последние два часа до отбоя, и крутили, признаюсь, на моем. Зимой у барахольщика за складами я выменял стопку голофильмов, разномастную, половина без начала, и нашлась в ней среди прочего чистая копия моего целинского казино, которое у меня в коробке затерто до ряби. Смотреть такое богатство в одиночку у нас на Целине считалось вроде как есть под одеялом. Терминал в холле у лестницы, тот, что показывает видеопослания, показывать умел вообще, и я подпаял к его сервисному гнезду шнур от своего старого визора, в который чипы входят с сухим щелчком. Дежурный по этажу, старшекурсник с повязкой, долго разглядывал мою пайку с лицом человека, которому сейчас дадут что-нибудь подписать. Потом объявил, что никакой пайки не видел, ушел и вернулся со своим табуретом. С тех пор его табурет стоял в первом ряду, и садиться на него не разрешалось никому, даже коменданту, если бы тот зашел.