Страница 52 из 99
Наименование она произнесла один раз. Я услышал его, как слышат номер приказа: целиком, без повтора, с пониманием, что переспрашивать не принято.
— А закрытая часть протокола? — спросил я. Про нее я знал с осени: место, куда уходили ответы на мои лучшие вопросы.
— Вошла в состав. Разделом. Доступ не изменен.
— То есть не изменен никак.
— Подтверждаю. Граница прежняя. Она хорошо себя показала.
Граница действительно была прежняя, и я знал ее на ощупь, как знают край верстака в темноте. Третий год я не заглядывал в то, что она не показывала, и не просил показать. Не из деликатности. Из инженерных соображений: узел, который работает, не вскрывают ради любопытства, а этот узел работал так, что на него можно было вешать нагрузку. Любопытство у меня было. Я держал его там же, где держал прочий неиспользуемый инструмент: смазанным и на полке.
Я лежал, смотрел в темноту потолка и понимал вещь, для которой у меня в тетради потом нашлось место, а тогда нашлось только удивление. У нее был лог. Лог писался сам, без ее воли, как у меня писалась летная книжка: казенная правда, время, координаты, объемы. А теперь она заводила вторую книгу, которую пишут вручную и по желанию. Лог у нее был книжкой. Журнал получался тетрадью.
Я вел двойной учет второй год и знал, что это значит. Вторую книгу заводят не тогда, когда первой мало места. Ее заводят, когда появляется то, что в первой книге не помещается по смыслу.
— Уточни разделы, — попросил я. Не из любопытства. Из уважения к документу: документ с непонятными разделами это шкаф с неподписанными ящиками, рано или поздно кто-нибудь полезет за ветошью и достанет детонатор. — Чем наблюдение отличается от события?
— Событие произошло и закончилось. Наблюдение произошло и продолжается. Наблюдение это событие, которое еще не решило, чем оно было. Когда решит, будет перенесено.
— А заявленные намерения?
— То, что объявлено вперед. Твои доклады «до» попадают туда автоматически. Прочее вносится вручную.
— Чье прочее?
Пауза была короткая и рабочая, как щелчок реле.
— Раздел общий, — сказала она.
Я оценил конструкцию. Раздел, куда автоматически падает все, что я говорю вперед, и куда вручную ложится то, чего я не слышу. Общий раздел с несимметричным доступом. Где-то в штабах за такую схему документооборота дали бы выслугу, а тут она рождалась ночью, в казарме, между кадетом и грузом на ремне, и никто не подписывал приказ.
— Первая запись сделана, — сказала она. — Раздел: события.
— Какая?
— Запись в разделе событий, — сказала она, и по тому, как ровно это прозвучало, я понял, что ответ уже случился. Весь.
Я сказал «принято» и стал спать. Получилось не сразу: над тумбочкой свист держал ровную ноту, и я впервые подумал о нем не как о звуке охлаждения, а как о звуке пера. Там писали. Медленно, на своей вахте, свои значения событий, которые у нас с ней были общими, а значили, выходит, у каждого свое.
Нормальная семейная бухгалтерия, сказал бы я, если бы у меня было с чем сравнивать.
Регламенты она пересчитала в следующее воскресенье.
— Инвентаризация правил, — объявила она вечером, тоном, каким Марк объявляет ревизию, только без свечи. — Действующих регламентов: семь. Перечисляю.
Она перечислила. «На вылеты не беру» покойное, «отправляй не перечитывая», «докладывай до, в обе стороны», порог доклада, регламент кашля с поправкой «весна», бюджет ночных окон, диета. Семь пунктов, и я слушал их, как слушают перекличку: с легким недоверием, что вас уже столько.
— Из перечисленных отменен: один. Действующих: семь.
— Семь из семи при одном отмененном, — сказал я. — У тебя арифметика или комплектование?
— Отмененное правило переведено в прецеденты. Прецедент действует. Арифметика согласована с содержанием, а не наоборот. Далее. Предлагаю учредить пересмотр: раз в год, все регламенты разом, дата фиксированная.
— Зачем? Они и так живые.
— Живые документы стареют незаметно. Мертвые заметно. Ежегодный пересмотр переводит старение из происшествий в плановые работы. Дата пересмотра: сегодняшняя. Ежегодно.
Я посчитал в уме. Сегодняшняя дата не значила ничего: воскресенье середины апреля, лужи внизу сошли, до среза далеко. Именно поэтому она годилась. Даты, которые значат что-то еще, для регламента непригодны: у них есть собственное настроение.
— Принято, — сказал я. — Учреждаем. Как это будет называться?
— Никак. Наименование создает ожидания. Дата создает только дату.
Пересмотр состоялся тут же, не сходя с места, чтобы дате было что фиксировать. Занял он четыре минуты. Шесть регламентов прошли без замечаний. По седьмому, диете, поступило предложение от исполнителя: увеличить суточный объем на пятую часть в ночи после летных дней, обоснование «телеметрия полетов требует емкости». Я выслушал это с лицом интенданта, которому подали заявку, составленную без единой ошибки, и от этого особенно подозрительную.
— Обоснование настоящее?
— Обоснование настоящее. Настоящее обоснование удобно тем, что его не надо запоминать.
Талоны я выдал. Куда я денусь: заявка была составлена по всем правилам моей же школы, широко в основании, узко в вершине, и ухватить ее было не за что. Меня побили моим оружием, любовно, в учебных целях, и по тому, как довольно свистнул теплоотвод, было слышно, что урок засчитан обоим.
Так у нас появился первый в моей жизни ежегодный праздник, у которого не было ни имени, ни выходного, ни угощения, и который при этом был настоящим. Проверить это было просто: настоящую дату помнишь без записи. Я запомнил без записи. Лежал потом в темноте и улыбался в подволок во весь рот, пользуясь тем, что в темноте лица не видно даже тем, кто видит все. Ей я про это не сказал. Такое у меня тогда в наушник еще не проходило: застревало где-то у воротника, там же, где провод.
В четверг я увидел Тессера.
Тессера я знал давно и знать не хотел. Сайлен-аналитик учебных полетов, имя мне еще на первом курсе добыл Марк вместе с остальным досье, один вопрос в коридоре про то, где я учился считать, и двенадцать процентов на прощание. С тех пор прошло два с лишним года, вопросов больше не поступало, и я успел приучить себя считать его деталью коридора, как доску приказов или запах мастики. Деталь коридора шла навстречу по учебному корпусу со стопкой распечаток, ровной, как боезапас у хорошего расчета, и смотрела перед собой так, как смотрят существа, у которых зрение шире человеческого: на все сразу и ни на что в отдельности.
На мне взгляд остановился.