Страница 47 из 99
На разборке стойки лежали уже выпотрошенные, но гарнитуры болтались при них на штатных крюках: разборку интересует медь, а уши ей ни к чему. Слесарь смены проследил мой взгляд и оценил его правильно.
— Гарнитуры? Возьми обе, — сказал он. — У второй ухо мятое. Диспетчера тоже бывают мятые, а слышат.
Я взял обе, расписался в тетради выноса, «лом цветной, две единицы», и с этой росписью стал владельцем легенды.
Легенда вышла лучшей из возможных, потому что совпадала с правдой во всех проверяемых точках. Моно-гарнитура от списанной диспетчерской стойки. Взята с разборки. Вынос оформлен. Акт списания существует, инвентарный номер стойки стоит в акте, слесарь подтвердит, тетрадь подтвердит. Хочешь проверить: иди и проверяй, каждая дверь на маршруте проверки открыта заранее. Провод я прозвонил один раз и забыл. Легенду я проверял трижды: сходил к акту, сверил номер, перечитал собственную роспись в тетради выноса. Провод отвечал за звук. Легенда отвечала за все остальное.
Гарнитура была того образца, который я видел всю жизнь. На другом конце Империи, в диспетчерской над сортировочной станцией, на дежурствах, которые начинаются за час сорок до составов. Мысль дошла до слова «образца» и попросилась дальше. Дальше я ее не пустил. Есть мысли, которые не разворачивают не потому, что они тяжелые, а потому, что они умеют разворачиваться сами, без команды, в самое неподходящее время. Эта подождет своего времени. Оно у нее будет.
Собирал я три вечера, наверху, в нычке, подняв добычу вечерней развозкой под роспись в той же тетради. Из двух гарнитур получился один наушник: капсюль от первой, мембрана промыта и просушена, дужка отпилена вовсе, шнур перепаян на мягкий, в серой казенной оплетке, разъем подогнан под служебное гнездо питбоя так, что входил с тем самым звуком, с каким хорошая деталь признает хорошее гнездо. Под чашкой летной гарнитуры вкладыш не прощупывался совсем. Я проверял в темноте, на ощупь, и еще раз при свете: сначала глазами человека, которому за находку ничего не будет, потом глазами человека, которому будет. Оба остались недовольны только тем, что искать нечего. Провод уходил за воротник и вдоль ремня в карман, который я за вечер пришил изнутри куртки. По исполнению это было лучшее из моих швейных изделий, что говорит не о кармане, а об остальных изделиях.
Первое включение сделали в нычке.
— Проверка канала, — сказала она. В ухе.
Голос был тот же. Расстояние другое. Динамик нычки всегда был рядом: у стены, в железе, в метре. Наушник был здесь. Я не нашел для этой разницы технического термина и решил, что ей он тоже не нужен.
— Как слышно? — спросила она.
— Ближе, чем положено по схеме.
— Схему я пересчитала трижды. Расстояние в ней не нормируется. Что-нибудь еще?
— Нет.
— Тогда регламент сигналов. Кашель одиночный: прекращаю передачу немедленно, возобновляю по команде «дальше». Кашель двойной: молчу до конца полета. Кашель тройной: квалифицируется как двойной. Поправки на настоящую простуду регламентом не предусмотрено.
— А если я действительно простыну?
— Тогда я буду молчать лишнее. Молчать лишнее я умею. Стаж третий год.
Мы репетировали неделю, по вечерам, вполголоса. Я кашлял, она замолкала, я говорил «дальше», она возобновляла с того же слова, на котором остановилась, с точностью, от которой делалось смешно и спокойно одновременно. Опыт вторых баритонов пригодился: год в хоре я держал паузу лучше всех в шеренге, и вот теперь выяснилось зачем.
Отдельной работой встала калибровка «докладывай до».
Со стороны формула выглядит простой: докладывай о намерениях раньше, чем действуешь. На практике первую же ночь она доложила мне о намерении пересчитать зимнюю телеметрию, о намерении перераспределить ночные окна зарядки, о намерении внести в регламент сигналов поправку и о намерении молчать до утра. Последний доклад звучал так: «Докладываю до: намерена молчать до утра. Доклад окончен». Я спросил, надо ли докладывать о намерении спать. Она ответила, что не спит, а перераспределяет приоритеты, и о перераспределении доложено выше. Придраться было не к чему. Придираться к дисциплине вообще неблагодарное занятие: дисциплина заранее права.
Мы договорились о пороге. Докладывается то, что меняет план: маневр, отклонение, замолкание, тяжелый пересчет. Не докладывается то, что план исполняет: дыхание, руление по прямой, чай. Про чай она уточнила отдельно: «Чай не докладывается. Чай наблюдается». Я не стал выяснять, что она имела в виду. За без малого три года я выучил, что некоторые ее формулировки экономнее не выяснять, а заслуживать.
Потом были прогоны. Настоящую репетицию полета на земле не сделаешь, но у нас был архив: зимние перегоны, разложенные по ее запоздавшим секундам. Она проигрывала мне телеметрию крупного перегона в реальном темпе, я вел его заново, вполголоса, по памяти рук, докладывая до каждого решения из тех одиннадцати. Она отвечала так, как отвечала бы тогда, если бы канал существовал. На четвертом прогоне я поймал себя на том, что жду ее «принято» раньше, чем начинаю движение, и что движение от этого не делается медленнее. Оно делается ровнее. В тетрадь легла строка, которую я потом долго рассматривал: канал не тратит время. Канал тратит одиночество.
Еще мы отработали ношение. Неделю я ходил с проводом по кампусу: на построение, в столовую, в наряд. Наушник в ухо не ставился, он лежал во внутреннем кармане, но провод был на штатном месте, и я учился жить так, чтобы он был для меня мебелью, а не тайной. Тайну на лице носит даже обученный человек. Мебель не носит никто. К концу недели на провод не реагировал ни я, ни воротник, и только Дэйв в воскресенье спросил, почему я хожу довольный, как после бани. Я ответил, что весна. Дэйв кивнул: версия его устроила, весной довольными ходят даже флюгеры из журнала мнений.
Зима тем временем уходила из доков. Уходила без прощаний, как и работала: зимний пакет Румба кончился день в день, «до марта» оказалось не оборотом речи, а сроком контракта. Поле внизу оттаяло по краям, у штаба легла первая лужа, и Дэйв, отлетавший в пятницу свое, объявил о ней в воскресенье, в кубрике, тоном первооткрывателя.
— Весна, — сказал он. — У штаба лужа.
— Лужа была и в четверг, — сказал Марк, не оборачиваясь от табло. — Замерзшая.
— В четверг это был каток. А сегодня ботинок промок. Это как, не считается?