Мальчик из Ямы 3: Летные Часы

Глава 11 Наушник-моно

Слово «устарело» я знал по актам.

В доках ничего не умирает. Оборудование, отработавшее свое, переводят из графы в графу: снимают с довольствия, вычеркивают из ведомости эксплуатации, вписывают в ведомость лома. Дальше оно живет донором запчастей, подставкой под что-нибудь тяжелое или, если сильно повезет, байкой, которую рассказывают новичкам. Смерти в этой системе не предусмотрено. Предусмотрена смена графы.

Правило «на вылеты не беру» было оборудованием. Я собрал его на первом курсе из одного слова «нет», эксплуатировал без единого отказа и привык считать несущим. Теперь вторая сторона предъявляла акт. Я сидел в нычке, свист рядом тянул свою нижнюю ноту, ровную, рабочую, и я понимал, что от меня сегодня ждут не согласия и не спора. От меня ждут приемки.

— Слушаю, — сказал я.

— Исходные данные, — сказала Мири. — Первое. Питбой находится в кабине каждую твою летную минуту. На ремне, под курткой. Это не нарушение правила, это его буква: молчание не присутствие. Второе. Регистратор пишет борт каждую летную минуту. Это не риск, это конструкция борта. Третье. Мое молчание не убирает ни первого, ни второго. Оно вообще ничего не убирает. Кроме пользы.

Числа сходились. Я знал это раньше, чем она их назвала: сам считал той же зимой, у той же обледеневшей стенки, просто не доводил расчет до конца. Есть расчеты, которые не доводишь до конца не потому, что сложно, а потому, что в конце придется расписаться.

— Дальше, — сказал я.

— Дальше суть. Я вижу твои полеты на тридцать секунд позже, чем ты их живешь. Это не наблюдение. Это некролог с отложенной публикацией. Правило «на вылеты не беру» защищало меня от досмотра. Теперь оно защищает досмотр от меня. Прошу штатный канал в полете. Докладывай до. В обе стороны.

Слово «некролог» она выбрала не для выразительности. Она ничего не выбирает для выразительности, она выбирает точные термины. Хроника, которая публикуется, когда менять уже нечего, называется именно так. Всю зиму, весь крупный перегон она читала обо мне именно такую хронику: аккуратную, подробную, опоздавшую навсегда. Тридцать секунд опоздания на земле выглядят задержкой канала. Тридцать секунд опоздания у обледеневшей стенки выглядят иначе, и я сам это понял еще у стенки, только не подумал, каково это читать с той стороны.

Я молчал и думал.

Над теплоотводом я думал две ночи. Над женитьбой примуса на паяльной лампе полторы. Над этой просьбой я думал дольше, чем над любой схемой года, хотя схема как раз нарисовалась сразу, едва ли не раньше, чем отзвучало «прошу». Думал я не над схемой. Я перебирал досмотры.

Плановый, при сдаче борта: гарнитура на месте, борт принят, кадет свободен. Внеплановый, на стоянке: карманы, ремень, сумка с полетной документацией. Вещевой, в казарме: тумбочка, ящик, швы матраса. Медицинский, у Тума: уши, между прочим, там смотрят и в уши. Я прогонял ее будущий провод через все известные мне виды казенного любопытства и смотрел, в каком месте он рвется. Страх ко мне приходит редко и всегда в рабочей одежде: он приходит перечнем. Перечень был не про меня. По всем пунктам этого перечня расплачивался не я.

— Срок наблюдения, — сказал я, чтобы выиграть еще секунду.

— Истек, — сказала она немедленно. — Назначен тобой на втором курсе. Формулировка: расхождение зафиксировано, назначен срок наблюдения. Наблюдение произведено. Длительность: полтора года. Результат доложен только что.

Вот так. В моей тетради не было ни одной строки, которую она хранила бы хуже, чем я.

— Определение штатного канала, — сказал я.

— Канал, действующий каждую летную минуту. В обе стороны. Без выхода в эфир. Без следа в регистраторе. Техническое решение не предлагаю: техническое решение твоя специальность.

— Таких каналов не существует.

— Знаю. Поэтому прошу у тебя.

— Твоя сторона перечня, — сказал я. — Досмотры. Считала?

— Считала. Дважды. Мой риск при канале не растет: все, что можно найти при досмотре, уже находится в кабине сегодня и будет находиться завтра, при канале и без него. Моя польза растет с нуля. Асимметрия в мою пользу. Сделки с такой асимметрией подписывают не глядя. Я посмотрела дважды, потому что не глядя не умею.

Это не было лестью. Лести в ее исполнении я не слышал ни разу и по возможности хотел бы не услышать никогда: страшно представить, как выглядит статистика, на которой лесть станет оправданной. Это была постановка задачи.

Я взял паузу и потратил ее честно. На перечень. Еще раз, с начала, медленно, пункт за пунктом, как проверяют крепеж перед вылетом: не потому, что не веришь рукам, а потому, что цена ошибки не твоя. И когда перечень кончился, я обнаружил под ним то, что она посчитала раньше меня: провод ничего не добавлял к рискам. Все риски уже висели у меня на ремне, писались регистратором и назывались моей биографией. Провод добавлял только пользу. Молчание было не защитой. Молчание было привычкой, которую я третий год путал с защитой.

— Штатного не будет, — сказал я. — Будет проводной.

И рассказал. Наушник-моно, один, вкладной, под чашку летной гарнитуры. Провод от служебного гнезда питбоя: за воротник, вдоль ремня, под куртку. В эфир не выходит ничего, потому что проводу нечем выходить. Регистратору нечего писать, потому что регистратор пишет борт, а не кадета. Моно не из бедности. Моно потому, что второе ухо остается кабине: двигателю, эфиру, диспетчеру, инструктору. Она получает половину моего слуха, и это предел, под которым я готов расписаться.

— Моно, — повторила она. Так повторяют не слово, а решение. — Возражений нет. Половина слуха. Для сравнения: текущий канал равен нулю. Рост бесконечный. Показатели такого порядка я согласую без торга.

— И «докладывай до», — сказал я, — работает в обе стороны. Ты просила. Я расписываюсь под обеими сторонами сразу.

— Подтверждаю. Докладываю до: этой ночью трижды пересчитаю схему, которую ты сейчас начертишь. Доклад окончен.

Первый доклад по новому правилу поступил через четыре секунды после введения правила в действие. С дисциплиной в этом экипаже все было в порядке.

Слово «экипаж» я подумал, а не сказал. Не потому, что оно было неточным. Потому, что точным.

Гарнитуру мне выдала разборка за четвертым причалом.

Узел связи менял в ту зиму диспетчерские стойки: старые, послевоенного образца, уходили в лом по акту «оборудование связи, устаревшее». Слово «устаревшее» в акте меня отдельно устроило. Правилу будет не так одиноко в этой графе.