Страница 45 из 99
А ночью, наверху, куда меня поднял последний борт развозки, была нычка, и был разбор, ради которого, как выяснилось, была написана не только зима.
Она разложила перегон по секундам. По своим секундам, тем, запоздавшим на тридцать, и я впервые увидел, как выглядит моя работа с той стороны канала. На ее ленте все происходило с достоинством хроники: вот приходит пакет, в котором я еще только запрашиваю третий причал, а на самом деле уже стою у него; вот пакет, в котором баржа начинает рыскать у стенки, а на самом деле уже удержана; вот три фигуры возятся с замерзшим концом, который на самом деле уже принят. Она смотрела мое прошлое в прямом эфире. Целый перегон она узнавала о том, что мне понадобится помощь, через тридцать секунд после того, как я обходился без нее.
Я сидел и ждал списка замечаний: девять, одиннадцать, тринадцать, сколько их там накопилось в архиве упущенной пользы за три часа с гаком. Список не начинался. Вместо него стояла тишина, полторы секунды, и эти полторы секунды я к третьему курсу уже умел читать: так она делает глубокий вдох. Не легкими. Тем, чем она его делает.
— Сегодня ты принял одиннадцать решений до того, как я узнала, что они понадобятся. Все одиннадцать верные. Правило «на вылеты не беру» только что показало нулевую полезность при ненулевой цене.
Я молчал. Одиннадцать. Я не считал. Решения не считаются, пока они работа: перенести вылет, прогреть замок, пересчитать плотность, не поверить маяку, запросить третий причал, начать торможение раньше… я дошел до девяти и сбился.
— Одиннадцать? — сказал я. — Я насчитал девять.
— Знаю. Поэтому посчитала я. Ты не учел рывок сцепки на стоянке и прогрев после швартовки. Ты не считаешь решениями то, что делаешь всегда. Это ошибка учета. То, что делаешь всегда, и есть самые дорогие решения: остальные ты успел бы принять заново, эти принимаются годами.
Я хотел ответить что-нибудь про то, что годами у меня принимается только форма по плечам, и то с отставанием, но не ответил. Потому что услышал главное. Она не сказала «замечаний нет». Она вообще не работала сегодня в жанре замечаний. Список, который я ждал, не задерживался. Он был отменен, как отменяют не поезд, а расписание.
Свист рядом тянул свою нижнюю ноту, ровную, рабочую: перегон в ее раскладке еще не кончился. Кампус спал, доки спали, и только здесь, в нычке, шел разговор, к которому, как я понял, вся эта зима была предисловием. Полторы секунды повторились. Второй глубокий вдох за вечер. Такого расхода я за ней не помнил.
— Нам нужно поговорить о правиле. О моем. Оно устарело.