Страница 44 из 99
Вылет я перенес на сорок минут раньше окна. Не из перестраховки: из света. Штатное окно приводило меня к узлу в сумерки, а швартовка к обледеневшему причалу в сумерках отличается от нее же при свете, как чтение от угадывания. Диспетчер узла отправления посмотрел на меня через стекло, пожал плечами и переставил строку: зимой окна стояли свободнее, желающих было меньше, чем летом, по причинам, которые грелись сейчас у калорифера.
Сцепку я проверил рывком еще у причала, на малой тяге, до выхода: выбрал слабину, посмотрел, как баржа отвечает, засек люфт. Люфт был. Небольшой, паспортный, но на морозе паспортный люфт имеет привычку разговаривать, и лучше выучить его голос на стоянке, чем услышать первый раз на торможении. Замок сцепки я прогрел и прошел смазкой из своей банки, не казенной: казенная на этом морозе густела первой.
Шли штатно. Баржа висела за кормой, рыскала на четверть градуса в такт импульсам, я выучил ее походку за первые полчаса, как когда-то учил рысканье порожнего корыта, и дальше вел, поправляя не рыскание, а собственное нетерпение. Стрелка топлива показывала оптимизм, бумажка в планшете показывала правду, отношения между ними я уладил еще на заправке.
Зона стоянки узла снабжения открылась через два часа сорок. И маяк ее встретил меня своими законными полутора градусами к северу.
Я не спорил с маяком. Спорить с прибором в полете занятие для теоретиков. Я взял привязку по створу причальных ферм, как делали все, кто в эту зону ходил зимой: две фермы, прожектор на дальней, створ читается глазами при любом маяке. Дальше маяк мог дрейфовать куда ему нравится: курс держал не он, курс держали мои глаза и две железные вертикали, которым дрейфовать не позволяла фундаментная плита.
Первый причал парил. Это было видно издалека: белое облако у стыка, и под облаком лед, наросший за ночь, серый, слоистый, готовый повод для акта, который приемная сторона будет составлять до весны. Швартоваться в это я не собирался. Я запросил третий причал, теневой, сухой, дальний от парящей воды. Диспетчер приемной стороны помолчал две секунды, ровно столько, сколько нужно человеку, чтобы сверить наглость с журналом, и дал добро: третий стоял пустой, просто по штату баржи принимали на первый.
Торможение я начал раньше расчета. На ту самую ленцу холодных сопел, плюс на баржу: масса за кормой при торможении догоняет и начинает толкать, и гасить это надо не тягой, а заранее выбранной дистанцией. Импульсы я давал длинные, редкие, считая баржину задержку, как считают паузу собеседника, который думает медленно, но честно. Скорость сошла к причальной у дальней фермы, как я и хотел: не у ближней, у дальней, с запасом на то, что любой лед на причальной стенке умеет удивлять.
У самого причала выяснилось, что удивлять умеет не только лед. Причальная бригада меняла конец: штатный швартовочный конец замерз в бухте, и они возились с запасным. Я видел это в остекление: три фигуры, пар от дыхания, бухта, которая не хотела разматываться. Мне предлагалось повисеть. Я повис. Три минуты я держал сцепку из буксира и баржи неподвижной у стенки на подработках, малыми импульсами, в ручном, потому что автоматика удержания понимала в обледеневших причалах еще меньше, чем документация в маяках. Баржа хотела жить своей жизнью. Я не позволял. Это было похоже на то, как держат на вытянутой руке ведро с водой: не тяжело в первую секунду и содержательно к концу третьей минуты.
И вот там, на подработках, между вторым импульсом и третьим, меня посетила мысль, на которую в полете не было времени и которая поэтому осталась висеть в кабине до вечера. Она сейчас слышала мой позавчерашний пакет. Ну, не позавчерашний: полуминутной давности, но по меркам того, что происходило у стенки, это была археология. Узел, который я держал в руках прямо сейчас, для нее еще не завязался. Когда завяжется, он будет уже развязан. Все, что она могла бы сказать, опоздает к событию на тридцать секунд, а тридцать секунд у обледеневшей стенки это не задержка канала. Это другая эпоха. Я отложил мысль, как откладывают инструмент, за которым вернутся, и дал третий импульс.
Конец подали. Захват я автоматике не доверил: узел обледеневший, гнездо в наледи, автоматический захват в таких случаях либо промахивается, либо докладывает об успехе, не достигнув его, и второе хуже. Я подвел корму на малой, дал бригаде принять конец с рук, дождался подтверждения не по каналу, а жестом, старым, доковым, одинаковым на всех широтах: рука с раскрытой ладонью опускается, значит, сидит. Потом подтверждение пришло и по каналу, на положенные секунды позже. Я уже знал.
После швартовки я не заглушился сразу. Подержал сопла на прогреве положенные три минуты сверх штатного: конденсат на остывающих клапанах в этот мороз прихватывал их к утру намертво, а утром мне было лететь обратно, и лететь я предпочитал на клапанах, а не на ломе. Приемщик расписался в листе, посмотрел на баржу, на третий причал, на первый, парящий, снова на меня, и ничего не сказал. В доках вообще самые содержательные приемки проходят молча.
Обратно шел порожняком, налегке, по темноте, по створу, который теперь знал наизусть. Питбой под курткой был теплый и молчал всю дорогу, как молчал третий год. Пакеты телеметрии уходили за спину, в очередь грузовой антенны, с опозданием в тридцать секунд, и где-то в этих тридцати секундах жила вся разница, которой я еще не понимал.
Румб разбирал перегон в понедельник. Он вызвал меня к будке, спустился на две ступени, что по его меркам означало личный прием, и держал в руках лист с выпиской: времена, расходы, третий причал вместо первого, три минуты на подработках, прогрев сверх штатного. Читал он долго, дольше, чем читают лист такого объема. Потом сложил его вдвое.
— Жить будешь, — сказал Румб.
В доках есть шкала похвал, и я к той зиме выучил ее всю. Нижняя ступень: молчание. Выше: кивок. Еще выше: «нормально», произносимое так, будто слово выдали под расписку. И на самом верху, там, куда сезонному лучше не заглядываться, стояло это «жить будешь», которое Румб выдавал, по свидетельствам старожилов, реже, чем интенданты признают недостачу. Дежурный по раздевалке, услышав, зауважал меня настолько, что подвинулся на скамье. Я не сел. Мое мертвое окно было еще нескоро, а садиться в чужое тепло раньше своей очереди у нас на Целине считалось хуже, чем взять без спросу.
Вечером в тетради встало: сто четыре и две. Тридцать шесть с копейками ложились в уме сами.