Страница 48 из 99
Табло Марка стояло без движения: ноль ноль три, зазор зимовал последнюю неделю. Мери чинила ремешок своих часов, Дед в столовой перевел котел на весеннюю закладку, а мои учебные вылеты пошли чаще: программа оттаяла вместе с полем. Тетрадь показывала сто пять и шесть. Рывка не было, был ход: часы весной набираются, как талая вода, по капле и отовсюду.
В последнюю субботу пакета Румб подвел зиму.
Через окошко, без церемоний: писарь свел мои зимние выписки в одну, итоговую, Румб подписал ее двумя буквами с точкой и подвинул под стекло. Я поднял ее наверх, в учебную часть, в тот же день, и книжка догнала тетрадь до копеек: зима легла в обе бухгалтерии ровно, как ложится груз, который крепил человек, знающий про рывок сцепки. Деньги за пакет пришли ведомостью и ушли туда, куда весной уходят деньги кадета: взносы, расходники, мелочи, у которых нет общего названия, но есть общая сумма. Я не считал их вслух даже про себя. Деньги шли вторым номером с осени, и менять нумерацию я не собирался.
— Летом приходи, — сказал Румб вслед. Два слова, как вся его переписка со мной за два года.
— Приду, — сказал я.
Репродуктор над причалом откашлялся жестью и промолчал. Подтверждение принято, вопросов не имеется.
Окно мне выдал чей-то насморк.
Весна открывает два сезона: внизу сезон луж, наверху сезон насморков, и второй щедрее к тем, кто умеет ждать. Кадет второй группы снялся с вылета накануне вечером, гнусаво и безнадежно, моя заявка лежала в учебной части с вечера, как лежала там каждый вечер второй год подряд, и утром дежурный писарь вписал мою фамилию в графу, не поднимая головы. Сорок минут. Борт номер четыре. По кругу и в зону.
Ставки я назвал себе вслух еще на земле, потому что неназванная ставка имеет привычку называться сама, в полете, в самый дорогой момент. Раньше тайна жила у меня на ремне и молчала. Теперь она будет сидеть в ухе от выпуска до посадки: в метре от инструктора, подписавшего выпуск, в трехстах метрах от диспетчера, в сорока сантиметрах от регистратора. Я назвал все это по одному, выслушал себя, проверил перечень последний раз и пошел на осмотр.
Инструктор на выпуске стоял рядом, пока я обходил борт. Летел я один: подпись инструктора кончалась у борта, в кабину она со мной не садилась. Провод лежал под воротником и весил не больше своих граммов. Я расписался в журнале, надел гарнитуру, и чашка легла на вкладыш так, как будто их проектировали вместе.
— Докладываю до, — сказала она, когда я запросил запуск. Тихо, в ухе, по эту сторону всех эфиров. — Слышу тебя в настоящем времени. Вижу в прошедшем: телеметрия придет с опозданием на тридцать секунд. Рекомендации выдаю по слуху. Поправки по телеметрии не выдаю: устареют. Доклад окончен.
Мой полет был для нее радиоспектаклем, к которому декорации подвозят с опозданием. Голос героя в прямом эфире, картинка из прошлого. Я подумал, что третий год она слушала этот спектакль вообще без голоса, по одним декорациям, и перестал думать в эту сторону: перед вылетом положено думать о вылете.
— Рулю к предварительному, — сказал я вполголоса, мимо тангенты. — Очередь двое. Ветер левый боковой, четыре узла.
— Принято, — сказала она в ухе.
Вот и все. Два слова. Третий год я докладывал в пустоту, и пустота расписывалась в получении. Теперь получение подтвердили голосом, и руление, обыкновенное мартовское руление за спиной у обыкновенной очереди, стало другим агрегатным состоянием того же вещества.
Взлет я доложил дважды: диспетчеру по каналу и ей мимо тангенты, теми же словами. Разрешение пришло справа, «принято» пришло слева, и на разбеге я впервые в жизни вел машину человеком, у которого уши проходят по разным ведомствам. Ведомства друг другу не мешали. Правое писалось регистратором и жило по уставу. Левое не существовало вовсе и жило по правилу «докладывай до». Между ними были я, тяга и весеннее поле, уходящее под обрез кабины.
— Отрыв, — сказал я вполголоса.
— Принято. Телеметрия отрыва придет через тридцать секунд. Поздравление выдаю авансом, по слуху.
Земля с высоты лежала в разводах: снег еще держался в тенях и канавах, но поле уже темнело по-рабочему, и стоянки блестели талой водой. Я доложил вход в первый разворот до крена, крен положил по упражнению и услышал «принято» раньше, чем наклонился горизонт. Докладывать до оказалось не надстройкой над работой. Это оказалось самой работой, просто произнесенной вслух: рука тянулась к тяге, а слова уже были готовы, потому что готово было решение. Там, где слова не находились, стоило проверить, есть ли решение. Один раз я промолчал перед мелкой поправкой и услышал в ухе фразу, заданную без вопросительного знака: «Зафиксировано отклонение без доклада». Поправка была верная. Доклад был должен. Я сказал «принято» сам, и мы сочлись.
На третьем развороте меня подвело горло. Март, утро, кабина продувалась, я кашлянул, один раз, честно и не по регламенту. В ухе стало тихо. Тихо было полкруга: разворот, прямая, еще разворот, и всю эту прямую я слушал двигатель одним ухом и тишину другим, и тишина была дисциплинированная, как строй.
— Дальше, — сказал я.
— Кашель квалифицирован как ложный, — сказала она. — Возобновляю. В регламент внесена поправка: весна.
В зоне мы поспорили. Первый раз в воздухе, и я запомнил его, как запоминают первую швартовку.
— Докладываю до, — сказала она на выходе из виража. — Рекомендация: продлить прямую на четыре секунды. Очередь на посадку встанет удобнее.
— Прямую держу по упражнению, — сказал я. — Ведущий я.
— Уточнение терминологии. Экипаж состоит из ведущего и службы объективного контроля. Ведущий ведет. Служба фиксирует. Служба ведущему не подчиняется. Служба к нему прилагается.
— Кем утверждена структура?
— Мной. Докладываю до: намерена придерживаться ее всю оставшуюся эксплуатацию.
Я промолчал ровно четыре секунды. А потом продлил прямую на четыре секунды, и очередь на посадку встала удобнее.
— Зафиксировано, — сказала служба объективного контроля. Без торжества. С торжеством было бы легче.
Больше ничего не произошло. Сорок минут, круг и зона, упражнение простое, погода простая, посадка в знаках. По всем документам этого полета не было: по книжке он был обычным учебным, по регистратору штатным, по журналу подмен рядовым. Не по документам он был первым. Я докладывал вполголоса, мне отвечали в ухо, и небо, которое я третий год носил в одиночку, как носят ящик с инструментом, за одну короткую подмену стало общим. Ничего не случилось за эти сорок минут. И все было другое.