Страница 32 из 99
Глава 8 Свист
Питбой стал теплым.
Заметил я это не приборами, а ладонью, как замечают такие вещи все, кто вырос при технике. В конце лета, после ночного разбора очередного перегона, в бытовке третьего причала, я по привычке положил руку на кожух, прежде чем убрать машинку в скатку, и рука задержалась. Зимой кожух держал температуру кубрика. Под зарядкой теплел, как теплеет любое честное железо. Теперь он был теплый по-другому: ровно, глубоко, изнутри. Так бывает теплым лоб человека, который работает вторые сутки и не признается.
Причину я знал. Причина считала.
За лето ее стало больше. Не в граммах: в задачах. Телеметрия шести перегонов, разборы, кривые, которые она гоняла по ночам, архив упущенной пользы, пополнявшийся с каждым вылетом, и ночные учебные пакеты, которые она принимала с моего профиля и разбирала до рассвета. Вычислитель, который считает больше, греется больше: это не характер, это физика. А у грева есть потолок. Упрешься в потолок, и машинка начнет сбрасывать обороты, тихо, без жалоб, по внутреннему регламенту: сначала медленнее, потом еще медленнее, потом начнет выбирать, что считать, а что отложить.
«Емкость архива не бесконечна», сказала она мне в конце того разбора, и сказано это было ровным голосом, ровнее обычного. Человек в такой фразе услышал бы упрек. Ухо, выросшее при технике, услышало другое: техническое задание. Память я ей добавить не мог: память покупается по учету, а все, что покупается по учету, оставляет след, и след этот читают люди, которым не надо читать ничего про мой питбой. Зато тепловой потолок не покупается. Тепловой потолок снимается руками.
Я записал в тетрадь одно слово: «теплоотвод». И рядом, по привычке сметчика: «до холодов».
Последние перегоны лета прошли так, как проходят дела, когда им не мешают. График, показавший в первый месяц зубы, к концу лета вел себя прилично, как ведет себя всякий хищник, выяснивший, что его выучили. Перегон четвертый: корыто с секциями насосной станции до узла снабжения, шесть и одна десятая часа. Перегон пятый: порожняком туда, сборный груз обратно, четыре и две, а где-то посреди погрузки, в начале августа, мне исполнилось семнадцать; вспомнил я об этом только назавтра, за утренней кашей, и счел праздник состоявшимся. Перегон шестой, последний: четыре и три, с попутным ветром, который я не заказывал и потому принял с благодарностью. Указатель топлива по-прежнему врал в плюс на свои восемь процентов, но мы с ним за лето выяснили отношения до конца: он показывал хорошее настроение, я считал топливо руками, и при встрече мы здоровались, как здороваются сослуживцы, про которых оба знают, кто ведет документацию.
Итого лето дало тетради тридцать восемь ровно, а с хвостом весенних доковых, ждавших заверения, наросло сорок и восемь десятых незасчитанного. Тетрадь показывала семьдесят два. Больше половины адреса. Я посмотрел на цифру и не стал ничего к ней приписывать: есть цифры, которые сами себе комментарий.
Закрывался пакет буднично, и в этой будничности было свое торжество. Кассирша дока выдала ведомость номер два: тринадцать десять чистыми, за погрузо-разгрузочные работы при четырех перегонах, включая тот, что уехал из первой ведомости. Деньги легли к деньгам: тридцать пять девяносто на руках, больше, чем я держал когда-либо. Кубышку гоночного дня, ту, целинскую, что я поставил на себя в гонке и не получил назад, хотя пришел первым, я в это сравнение не брал: те деньги были поставлены, эти заработаны, и пахли они по-разному. Заработанные я по дороге к развозке пересчитал в билеты до Целины, туда и обратно, и вышло, что до пары билетов не хватает заметно меньше, чем прошлым летом. Пересчитал второй раз и закрыл тетрадь. Осень в графике стояла раньше Целины, а резерв, как у меня записано с первого курса, не тратят на желания.
Румб выдал выписку через окошко будки, не спускаясь: два спуска за лето исчерпали, видимо, годовую норму. Бланк был тот же, что весной, печать та же, старше меня на двадцать лет, почерк тот же, в два знака. Только под печатью теперь лежало целое лето. Я отнес выписку в учебную часть в первый же день по возвращении, и писарь вписал в летную книжку сорок и восемь десятых, с выражением человека, который переписывает чужое наследство и старается не завидовать. Книжка показала семьдесят два. Тетрадь показывала семьдесят два. Две бухгалтерии, казенная и моя, впервые с весны сошлись в одном числе, и я дал себе целую минуту просто посмотреть, как они стоят рядом и не спорят.
На прощание репродуктор третьего причала щелкнул и сказал мне вслед шесть слов:
— Осенью учись. Субботы мои. Зимой приходи.
Я кивнул будке. Из будки не ответили: разговор был окончен еще до кивка. Матрас аварийной койки я оставил заправленным так, как заправляют койку в доме, куда собираются вернуться.
Материалы я взял там же, при доках, пока не сдал пропуск. На разборке за четвертым причалом лежал списанный теплообменник с приборной стойки, и пластины у него были живые: цветной лом, некондиция, по акту шесть сорок. Крыльчатка от вентилятора той же стойки потянула на кредит восемьдесят. Компаунд, хомуты и метиз россыпью добрали до восьми восьмидесяти. Слесарь смены, оформлявший акт, посмотрел на мой отбор с уважением старьевщика к коллеге: я брал не то, что блестело, а то, что проводило тепло.
Остальное добрала Ольда, уже на кампусной стороне, у внешнего КПП. Я шел от шлюза развозки со своим ящиком и свертком пластин и еще не открыл рта, когда она сказала из глубины будки:
— Шестьдесят.
В свертке, который она выложила на прилавок, оказался уплотнительный шнур, за которым я шел, суконка, про которую я забыл, и полоска войлока, про которую я узнал, что она мне нужна, только на второй ночи сборки. Я отдал шестьдесят сотых и не спросил, откуда она знала про войлок. Есть вопросы, которые портят торговлю.
— Осень, кадет, — сказала Ольда вместо прощания, и это прозвучало как отметка в календаре, который ведется без меня, но на меня.
Кампус наполнился за двое суток, как и год назад: навесное вернулось, несущее сделало вид. Но уже на первом построении стало понятно, что этот год будет другим. Программу третьего курса составляли люди, которые ели что-то не то и хотели поделиться. Навигация пошла второй ступенью, двигатели третьей, тактика малых групп появилась вовсе ниоткуда, летная практика удвоила смены, а самоподготовка, единственная резиновая графа расписания, была порезана нарядами до состояния приправы. Поток взвыл к концу первой недели. К концу второй выть перестали: не хватало дыхания.