Страница 33 из 99
Лазарет наполнился к середине сентября, и наполнился по-новому. Тум, немолодой сверхсрочник из приемного покоя, латал не сломанных, а стертых: сорванные на полосе препятствий ладони, спины, прихваченные грузовой практикой, глаза, посаженные ночной штурманской подготовкой до состояния, когда таблицу проверки зрения читают на слух. Очередь на пересдачи выстроилась уже к первому рубежному контролю и с тех пор не рассасывалась, только менялись лица. Для моего хозяйства это означало то же, что и всегда: чужие хвосты освобождали летные окна, а мои заявления, заряженные с вечера, встречали эти окна первыми. Совесть по этому поводу молчала. Я не отбирал небо у товарищей: товарищи сдавали его сами, под расписку, в учебной части.
Навигация второй ступени открылась фразой преподавателя, которую я записал: «Прибор говорит, где вы находитесь. Расчет говорит, где вы будете находиться. Третий курс существует, чтобы вы пережили день, когда они скажут разное». Двигатели третьей ступени открылись без фраз: открылся картер, и в него по очереди заглянул весь поток, как заглядывают в собственное будущее. А Кассель, приняв нас после лета, оглядел аудиторию с видом приемщика, сверяющего груз с накладной, и объявил программу года одним абзацем:
— На втором курсе я учил вас не верить себе. Усвоено не всеми, но лучшие из вас уже не верят себе уверенно, без надрыва. Курс третий: не верить друг другу. Дружбы в экипаже я не требую, кадеты, потому что дружба в паспорте прибора не значится. От экипажа я требую одного: чтобы каждый знал поправку соседа так же, как свою. Снаружи это неотличимо от доверия, и я допускаю, что изнутри тоже, хотя здесь могу и ошибаться. Кто покажет мне разницу, тому годовую поставлю досрочно.
Он ошибался редко и в главном не ошибся и теперь: год у меня действительно выходил про экипаж. Просто состав экипажа в его ведомости не значился.
Программа жрала всех, и жрала без разбора чинов, и на этом фоне обнаружилось явление, которое я наблюдал с интересом энтомолога. У наследственных кадетов рассасывались свиты. Еще весной вокруг каждой громкой фамилии кормилось по три, по пять человек: подносили, смеялись, занимали место в столовой. К середине осени свитские бегали за собственными хвостами по пересдачам, и громкие фамилии ходили по кампусу в одиночку, с непривычным выражением человека, вышедшего на мороз без шапки. Я записал в тетрадь наблюдение, из тех, что не относятся к технике, но относятся к устройству мира: свита это животное мирного времени.
Крас ходил один с самого начала, ему рассасываться было нечему. Он появился на первом построении с лицом человека, который лето провел так же, как я, только в другом месте и молча, и с первого дня взял темп, от которого у половины потока темнело в глазах. По моим прикидкам, мы с ним шли ноздря в ноздрю и по часам, и по сотым, но проверить было негде: до первого среза рейтинг молчал. Зато у меня был другой прибор. В столовой Крас начал брать двойную кашу. Он подходил к раздаче, ставил поднос и говорил Деду одно слово:
— Двойную, кадет.
И Дед накладывал двойную, молча, как заправляют технику по расходной норме, а не по вкусу. Я мерил программу по Красовой каше, как меряют тягу по факелу: пока двойная, программа работает на полных оборотах. Прибор был честный: сам Крас соврать бы еще смог, аппетит никогда.
Ежегодная фактура прошла вторым кругом, по накатанному. Каптенармус поставил меня к стенду с короткой левой опорой, снял мерку, посмотрел в прошлогоднюю графу, потом на меня, потом снова в графу.
— В плечах плюс четыре, — сказал он с интонацией ревизора, обнаружившего излишки. — Стенд так быстро не врет. Где брал?
— На погрузке.
— Сдай, где брал. Форма по плечам не догонит до зимы, ходи так.
Гравитация плаца, по замерам потока, выросла против прошлогодней еще на три процента. Легенда о генераторе тяжести, работающем от кадетского уныния, получила уточнение: за лето генератор прошел профилактику и теперь перевыполнял. Кто-то с навигационного профиля посчитал, что при таких темпах к выпуску мы будем весить как на транспорте под полной загрузкой, и предложил внести это в характеристики потока как достижение.
Ярлык нычки получил девятую поквартальную отметку. Я подклеил уголок, обвисший за лето, поставил карандашную черту рядом с восемью старыми и сказал двери то, что говорил ей раз в квартал третий год подряд: служим дальше. Дверь промолчала со значением. У нас это отработано.
Мери вернулась в четверг, четвертым бортом, как возвращалась всегда, будто четверг и четвертый борт были согласованы с ней лично на годы вперед. Она стала еще тише и еще дороже: не в деньгах, в отделке, как инструмент, который после калибровки откалибровали повторно, для верности. Кофр исчез в тумбочку с той же скоростью, с какой появился.
Дальше протокол сработал сам, и я впервые увидел, как работает традиция, которую никто не учреждал. Дед поставил на стол у колонны добавочный паек, не дожидаясь, пока она войдет в столовую. Марк достал лист вопросов, посмотрел на него и убрал, не переворачивая: переворачивать лицом вниз больше не требовалось, лист сам знал свое место в течение первых суток. Дэйв просто подвинулся, освобождая проход к столу у колонны. Кубрик молчал сутки, вежливо и по регламенту, которого нет ни в одной описи.
Мери все это видела. Она вообще видела все, что можно взвесить, а протокол весил. На вторые сутки, за ужином, ее пробило на четверть улыбки: по ее курсу это была овация стоя. И она выдала отчет, три фразы, как в прошлый раз:
— Обмен как обмен. Весы починили. Стало скучно.
Я не стал уточнять, кто именно добился починки весов, которые врали ей весь прошлый обмен. Есть вопросы, ответ на которые понятен по осанке.
В субботу бегали эстафету открытия года. Она была старше всех, кто в ней бежал, и, судя по флажку, старше коменданта: он держал этот флажок на старте с лицом человека, которому флажок выдали вместе с должностью и так и не сказали, куда его потом сдавать. От каждого потока курса выходила команда, каждый бегун шел свой круг по ангарной палубе, а остальной поток стоял вдоль белой разметки и болел всем составом, без строя и без меры. Палуба гудела под сапогами, пахло маслом, нагретой резиной разметки и болельщиками, на которых вентиляция палубы рассчитана не была, и спины мокли у всех, хотя бежали другие.