Страница 30 из 99
Я встал между ящиками. Первые минуты я только смотрел, как мяч ходит по бетону, и понял про эту игру главное: она устроена как погрузка без крана. Все бегут, все орут, и никто не знает, где у груза центр тяжести, пока он не прилетит тебе в руки. Четвертый бил по воротам часто и мимо, ящики стояли, я стоял. Один раз мяч пришел низом, я упал на него, как падают на шланг, который вырвался из рук и мечется, и шестой одобрительно загудел. Бетон под локтями был горячий, как противень, и пах дневной пылью и мазутом, а пот заливал глаза так, что мяч я ловил больше по звуку.
А потом мяч попал к бригадиру. Разогнался он от самой середины, тяжело, как разгоняется порожнее корыто, и ударил так, что у ящиков, по-моему, дрогнули гвозди. По науке такие удары, наверное, берут как-то иначе. У меня вместо науки был живот. Мяч пришел в него целиком, со свистом через шов, и выбил из меня весь воздух, какой я набрал за день. Я сложился пополам, как складной метр, сел на бетон и обнаружил, что мяч у меня в руках. Держал я его так, как держат на стропах контейнер с неизвестным центром: крепко, всем, что есть, и не собираясь отпускать до команды.
Обе бригады легли. Четвертый хохотал оттого, что гол не вышел, шестой оттого, что не вышел гол у собственного бригадира. Сам бригадир хохотал громче всех, присев посреди бетона и хлопая себя по коленям.
— Держит! Мужики, вы видели, он держит! Я этим ударом прошлым летом ворота на третьем причале снес, вместе с ящиками и со сторожем, сторож до сих пор заикается! Кто тебя так ловить учил, Целина?
Ответить я не смог: воздуха на слова еще не было. Я сидел на бетоне с мячом в обнимку, дышал через раз и чувствовал, что лицо у меня расползлось само, без спросу, и собрать его обратно не получается.
Играли, пока солнце не легло на степь. Садилось оно долго, красное, сплющенное жарой, и пыль, которую мы подняли с бетона, висела в этом свете, как стружка в луче над станком. Кто выиграл, я так и не узнал. Каждая бригада вела счет сама, и оба счета выходили в свою пользу.
Потом кто-то из четвертого открыл пожарный кран на стене пакгауза и раскатал рукав на пару шагов, и пили все по очереди, прямо из ствола, наклоняясь к нему, как лошади к корыту. Вода шла сверху теплая, из глубины холодная, пахла резиной и была лучше всего, что мне доводилось пить. Бригадир, когда подошла его очередь, открыл кран до упора. Ствол вырвался у него из рук, как живой, и прошелся по всей очереди, от первого до последнего, пока его не прижали сапогом. Мокрые хохотали опять, мокрее всех бригадир. Я стоял в хвосте, и мне досталось меньше всех, зато сразу в лицо.
Рукав мне протянули, не спрашивая, чей я и откуда, так, как протягивают своему. Я напился, выпрямился и утер лицо ладонью, а бригадир шестого уже шел к бытовке и бросил через плечо, не оборачиваясь:
— Вратарь, завтра к девяти подходи, как жара спадет. И живот свой приноси, у нас в воротах теперь без него никак.
Кран на четвертом причале все еще кашлял левым приводом. Я год носил в блокноте номер его узла, записанный прошлым летом рядом с другими долгами, и наконец отдал номер слесарю смены. Слесарь посмотрел на бумажку, потом на меня, и во взгляде его читалась сложная работа: он вспоминал, заказывал ли этот узел сам, и решал, обидеться или обрадоваться. Решил не обижаться. Кашель крана был старше нашей с ним разницы в возрасте, и авторство диагноза значило меньше, чем шанс на лечение.
Второй перегон стоял в графике через неделю: двое суток, туда порожняком, обратно с секциями ограждения для станции метеообеспечения. Порожняком корыто скучало и рыскало, я парировал и к концу второго часа выучил его рысканье наизусть, как выучивают чужую походку. Пять и восемь десятых летного, погрузка силами станции, я при погрузке за старшего и единственного. На разборе ночью Мири выдала одиннадцать замечаний, ровным голосом, с привязкой ко времени, и в конце добавила:
— Раздел получил наименование. Архив упущенной пользы. Одиннадцать единиц хранения за сегодня. Итого двадцать.
Я сделал вид, что не расслышал названия. Получилось неубедительно: со слухом у меня все в порядке, и она знала это лучше санчасти, по своей телеметрии. Название было точное, как все, что она делала, и именно поэтому его не хотелось слышать. Есть формулировки, которые описывают положение дел настолько верно, что начинают его менять.
В конце месяца контора закрыла ведомость. За погрузо-разгрузочные работы при двух перегонах мне причиталось к выдаче двенадцать шестьдесят, чистыми, без удержаний: цену двери я выплатил Империи еще прошлым летом, а дверь с тех пор не дорожала. Кассирша дока отсчитала деньги и сказала «чистыми» с той же интонацией, что год назад, будто ставила печать. Про часы в этой ведомости не было ни слова, и это была самая честная бумага дока: она врала ровно в одном, заранее известном месте. Империя не платила кадету за небо. Империя платила кадету за ящики. Небо шло к ящикам довеском, бесплатным приложением, и все стороны делали вид, что так и задумано. Я делал вид старательнее всех. Мне это было выгоднее всех.
Собственно, это и были серые тропы, вся механика целиком, как она есть. Белым ходили штатные экипажи, по расписанию, за оклад. Черного в доках не водилось: Румб бы не потерпел, а что не потерпит Румб, того не существует в природе. Между белым и черным лежали маршруты, по которым надо было гонять старье, резерв и корыта: работа, которая штатному пилоту стоит дороже, чем стоит сама. Для этой работы в регламентах давно, еще до войны, была предусмотрена трещина нужной формы: кадет со второго курса допущен к вспомогательным полетам; вспомогательная служба вправе привлекать допущенных под ответственность диспетчера; налет у стороннего эксплуатанта засчитывается по заверенной выписке. Три параграфа из трех разных книг. По отдельности каждый был скучен, как опись. Дочитал их все три, по общему мнению кампуса, один человек на заведение, и человек этот в данную минуту как раз пристегивался. Сложенные вместе, они давали дорогу, по которой пустое корыто перегонялось за цену грузчика, диспетчер закрывал график, а кадет уносил часы. Все были в выигрыше, и потому дорогу никто не закрывал. Серой ее звали не за незаконность, а за цвет: этим маршрутам не полагалось ни парадной окраски, ни имен, только номера, и пыль на них не вытирали.