Страница 20 из 99
Приложение шесть к летному регламенту, параграф четвертый. Дочитывают до приложения шесть, по моей оценке, полтора человека на учебное заведение, и я в тот год был обеими половинами. Параграф гласил, что налет, выполненный обучающимся на воздушных судах сторонних эксплуатантов, взаимодействующих с учебным заведением, засчитывается в летную книжку при наличии заверенной выписки эксплуатанта. Заверенной выписки. Эксплуатанта. Я перечитал параграф трижды, как перечитывают выигрышный билет, потом сходил и проверил по реестру: док, разумеется, числился взаимодействующим, взаимодействие было прописано еще до моего рождения, тем самым положением, по которому я работал за два восемьдесят пять.
В субботу я увез вопрос вниз, первой развозкой, и изложил его Румбу. Румб выслушал, не перебивая, что при его тарифе на слова означало высшую степень внимания, открыл серую тетрадь, нашел мои страницы, потом достал из ящика бланк выписки, старый, довоенной печати, я такие видел только у тылового подполковника на факультативе, и заполнил его своим почерком в два знака шириной. Потом поставил печать дока. Печать была старше меня, судя по сработанному ободу, лет на двадцать.
— Часы твои, — сказал Румб. — Печать моя. Все.
В выписке стояло три часа и три десятых: все, что накопилось у меня докового с осени, минута к минуте, по тетради, которая, как известно, не ошибается, потому что не умеет.
С этой выпиской я поднялся наверх и пришел к майору Касселю, потому что записи о засчитанном налете по нашему курсу вносит он. Пришел подготовленным: регламент я нес открытым на приложении шесть, заложив параграф пальцем. С открытым регламентом спорить лень, это тот же закон, что с пристегнутым кадетом.
Кассель прочел выписку. Потом параграф. Потом еще раз выписку, причем вторым чтением он проверял уже не содержание, а подлинность печати, и по глазам было видно, что печать он опознал, с этим доком он взаимодействовал, когда я еще не родился. Лицо его при этом совершало работу, которую я записал в тетрадь, потому что формулировка пришла сразу: это было лицо человека, у которого из методики выламывают кирпичи, а методика несущая.
— Доковый буксир, — сказал он наконец. — Без теории, без разбора, без инструктора. Я допускаю, кадет, что эти минуты чего-то стоят, но чего именно, мне узнать неоткуда: разбора нет, инструктора нет, поправить вас было некому. Жить с ними можно. Летать, посмотрим.
— Регламент допускает, господин майор.
— Регламент допускает. — Он взял ручку. — Регламент я уважаю больше, чем собственную методику, и это единственное, что нас с вами пока объединяет. Книжку.
И вписал. Три часа три десятых, с основанием, номером выписки и своей подписью, поставленной с таким нажимом, что цифры было слышно. Книжку я забрал двумя руками, как забирают миску, налитую до края, и открывать не стал.
А потом он сделал то, чего я в тот день не понял и запомнил только из-за руки. Кассель отложил ручку, которой подписывал казенное, достал из ящика карандаш и обыкновенную тетрадь в коленкоре, открыл ее ближе к началу и записал туда что-то в одну строку, коротко, глядя не на меня, а на дату в углу выписки. Тетрадь была не журналом: журнал у него лежал на кафедре, я знал его в лицо. Эта жила в столе.
Записывать в личную тетрадь номер чужой выписки незачем никому, у кого нет по этой выписке собственного интереса. Я отметил движение, отнес его в папку «непереведенное», к жестам Варги, и закрыл за собой дверь. Папка в тот год пополнялась редко, а расходовалась еще реже, и я не подозревал, что по этой единице хранения расчет придет раньше, чем по всем остальным.
Книжку я донес до лестничной площадки так же, двумя руками, и только там открыл. Строчка стояла на месте, продавленная его нажимом чуть не насквозь, и у меня отпустило плечи, которые, оказывается, всю весну держались на палец выше положенного.
Вечером в нычке напарница провела по этому поводу собственное мероприятие, о котором доложу дословно, потому что она готовилась.
— У вас квартал ревизий, — сказала она. — Присоединяюсь к практике. Провожу ревизию разделов. Разделы пересчитаны, остатки сверены. По итогам ревизии раздел прогнозов восстановлен в должности. С испытательным сроком.
— За какие заслуги?
— Первый прогноз восстановленного раздела: к концу весны у тебя будет двадцать восемь часов ровно. Прогноз объявляется сбывшимся. Обрати внимание на методику: раздел предусмотрительно дождался выполнения прогноза и только потом его огласил. Раздел учится. У лучших.
— Это у кого же?
— Ответ занесен в закрытую часть протокола, — сказала напарница, и я готов был поклясться, что где-то в ее тракте, не приспособленном для усмешек, опять что-то шевельнулось.
Двадцать восемь ровно, это была правда: штатные четыре и одна, подменные две и восемь, доковые, теперь уже законные, три и три к семнадцати и восьми книжечным, без единого тетрадного хвоста, я сводил этот баланс при ней и вслух. Она, кстати, ровному числу не поверила, о чем сообщила отдельной строкой: ровные числа в отчетности означают либо честность, либо округление, проверила, честность, отмечено как аномалия. Двадцать восемь из ста сорока одного. Пятая часть пути, если считать по-имперски, и первая передышка на графике, если считать по-моему: кривая, которая зимой гнулась не туда, весной выправилась.
Для полноты квартальной отчетности доложу и деньги, раз уж выдалась ревизионная глава. Весна съела свое: буфер напарнице за третий месяц, три сорок, взносы в кассу, расходники, к которым добавилась новая статья «сырье и уважение к оборудованию», и мелочи, которые по отдельности не стоят строки, а вместе стоят обеда. На руках к концу весны оставалось девятнадцать девяносто. Симметрию этой суммы с теми тридцатью девятью девяноста, которые летом значились у меня и в удержаниях, и в получке, я заметил, отметил и толковать не стал. Совпадения любят, когда их не трогают: тронешь, начнут сбываться.
Про бумажную школу этой весны скажу коротко, но скажу, потому что весной она перестала быть набором приемов и начала становиться зрением.