Страница 19 из 99
Касса кубрика существовала с первого курса в виде записок Марка: кто сдал, кто взял, на что ушло. Записки жили в его тумбочке, порядок в них был идеальный, и никто, кроме Марка, в них не заглядывал, потому что незачем: Марку верили так, как верят прибору, у которого погрешность указана в паспорте и равна нулю. Но весной в кубрике образовалось два финансовых контура: касса и блинная жестянка из-под леденцов, в которой лежал оборотный капитал производства. Два контура, это на один больше, чем может выдержать человек устройства Марка. Он ходил вокруг жестянки неделю, как ходят вокруг неучтенного груза, и наконец внес предложение, которое я записываю близко к тексту, потому что в нем весь Марк:
— Предлагаю консолидацию. Касса и жестянка сводятся в единый баланс с раздельными статьями. Взнос ежемесячный, добровольный, размер по желанию, учет поименный. Расходы по согласию большинства. Ревизия ежеквартальная. — Он помолчал и добавил главное: — Торжественная.
Про торжественную ревизию я обязан доложить подробно, потому что такого я не видел ни до, ни после, а я видел приемку топливной системы имперской комиссией.
Марк назначил ее на вечер воскресенья. На тумбочку, застеленную полотенцем, была выставлена жестяная коробка, рядом лег лист с таблицей и, отдельно, свеча. Свечу Марк зажег. На вопрос Дэйва, зачем свеча, если есть лампа, Марк ответил, не отрываясь от бумаг:
— Электричество по описи казенное. Свеча по описи моя.
И мы поняли, что возражать нельзя, и встали. Никто не командовал «встать», просто сидеть при свече и протоколе оказалось невозможно, а еще, я скажу честно, сидя было смешнее, а смеяться было нельзя: Марк читал протокол вслух, и голос у него был такой, каким объявляют о спуске корабля на воду. Он огласил остаток по кассе, остаток по жестянке, обороты за квартал, статью «расходники», статью «сырье», статью «непредвиденное», по которой проходила сгоревшая при неустановленных обстоятельствах сода, и завершил формулой, которую я внес в тетрадь в раздел лучших документов, читанных мною в жизни:
— Остаток наличности сверен с учетом. Расхождений: ноль. Недоверие членов кассы, буде таковое имелось, прошу считать погашенным. Следующая ревизия через квартал. Все свободны.
Мери, отстоявшая всю церемонию с лицом человека, пережившего много инвентаризаций, подошла к тумбочке, подняла жестянку и подержала ее на ладони, той самой, которой взвешивала блин. Поставила обратно.
— Сходится, — сказала она.
Марк секунду решал, оскорблен он недоверием или польщен подтверждением, решил в пользу учета и внес в протокол дополнительную строку: «остаток подтвержден весовым методом, независимо». Мери кивнула с достоинством поверенного инструмента. У этих двоих на моих глазах складывался рабочий союз двух школ измерения, бумажной и весовой, и я поставил себе на заметку, что в хозяйстве, где сошлись обе, воровать не рискнет даже энтропия.
Мы не были свободны еще минуты три, потому что Дэйв затеял спор, единственный допустимый на торжественной ревизии, как выяснилось: спор по существу баланса. Марк внес в таблицу пункт «амортизация оборудования» и посчитал туда паяльную лампу. Дэйв возразил, что лампа не кассовая, а Форкова, и амортизировать чужое имущество в свою пользу, это не учет, а присвоение. Марк ответил, что лампа, будучи включенной в производственный цикл, является средством производства независимо от собственника. Дэйв набрал воздуха и произнес самую длинную юридическую конструкцию в своей биографии:
— Лампа не средство. Лампа Форкова. Форк объяснит, почему нельзя.
Это была цитата из его собственного конспекта, примененная как норма права. Я разрешил спор компромиссом, которым горжусь: лампа остается моей, касса платит за нее аренду, одну сотую за серию, и статья называется не «амортизация», а «уважение к оборудованию». Обе стороны сочли себя выигравшими, что и является признаком качественного компромисса.
В ту же ревизию я внес в кассу свой первый блинный дивиденд: долю ремонтной базы за квартал, одну и одну десятую. Вносил, как положено, при свече, под запись, и Марк вписал мою фамилию в таблицу, в столбец, где уже стояли три другие. И вот тут я поймал то, из-за чего вся эта сцена попала в хронику, а не только в кассовую книгу. Я стоял и смотрел на столбец фамилий, и у меня в груди работало непривычное. Деньги я считать умею с тех пор, как научился считать вообще, эти занятия у меня начались одновременно. Но все деньги моей жизни до этого вечера были либо мои, либо материны, либо мои, отложенные для материных. А это были общие. Первые общие деньги за все время после Целины, и лежали они в жестянке из-под леденцов, и жестянка стояла на полотенце, при свече, охраняемая протоколом, который зачитывают стоя. Я записал в тетрадь одно слово: «пайщик». И дальше не стал расписывать, потому что есть вещи, которые от расписывания худеют.
Теперь про весну летную, потому что часы этой весной шли, как я люблю: трудно, но счетно.
Гонка за подменами к весне оформилась в устоявшийся вид спорта со своей культурой и своим жаргоном. Дырки в заборе теперь караулили профессионально: у окна учебной части сложился утренний клуб, человек восемь постоянного состава, бланки у всех были заряжены с вечера, моя школа, расползшаяся по потоку без моего участия и без отчислений автору. Пришлось эволюционировать. Я перестал соревноваться в скорости, скорость стала общим достоянием, и перешел туда, где конкуренции не было: в предсказание. Кто выбывает из графика, известно за сутки тем, кто умеет читать вторичные признаки: очередь в лазарет после весеннего зачетного кросса, список нарядов, вывешенный у комендатуры, лицо кадета, получившего письмо из дома. Утренний клуб караулил событие. Я караулил причины событий. Разница в подходе давала мне в среднем два летных окна в месяц против одного у лучших из клуба, и я этой статистикой дорожил больше, чем самими часами: она подтверждала метод.
Доки добавляли свое. Румб за весну сказал «кадет, зайди» четырежды, и все четыре раза это были перегоны в пределах узла, скучные, как гамма, и полезные, как гамма же. А в конце весны случилось то, ради чего я третью неделю подряд читал на сон летный регламент с приложениями, вместо художественной литературы, которой не читаю.