Страница 14 из 99
Схема была моя собственная, отраженная в зеркале: цепочка из подлинных звеньев, складывающихся в фальшивую фигуру. Только осенью фигура называлась «сутки на КПП», а теперь она называлась «расписание кадета Форка больше не принадлежит кадету Форку». Три вечера в неделю, включая воскресное утро, вырезаны из моего графика ножницами с тремя настоящими подписями. Против рекомендаций кафедр не работает даже входящий номер: бумага не терялась, бумага, наоборот, размножалась.
Неделю после этого я жил бегом. Докладываю без прикрас: подъем, учеба, наряд по расписанию, вторник, церемониальный устав, где майор в парадном кителе два часа рассказывал, на скольких шагах от знамени положено находиться каждому участнику церемонии выноса, и я узнал, что участников одиннадцать, а шагов у каждого свои. Четверг, история тыловых служб. Воскресенье, хор.
Про хор надо честно. Слуха у меня нет. Это не кокетство, это акт технического освидетельствования: на Целине пели редко, петь под пылевую нагрузку вредно для фильтров, и орган у меня не развит, как не развита мышца, которой не пользовались. Хормейстер, пожилой гражданский с камертоном на шнурке, послушал меня одну минуту, из вежливости, вторую, из недоверия к собственным ушам, и определил меня во вторые баритоны с формулировкой, которую я занес в тетрадь дословно:
— Не пойте, кадет. Дышите в такт.
Так я и стоял всю зиму по воскресеньям во втором ряду, между двумя кадетами с голосами, и дышал в такт. Хочу отметить, что через месяц я дышал в такт лучше всех в студии, потому что любую работу, даже такую, я делаю как работу.
А теперь про то, чего мой противник предвидеть не мог, потому что для этого надо было вырасти в моем доме, на Целине, где про снабжение за столом говорят чаще, чем про погоду. Из трех наказаний одно оказалось стипендией.
История тыловых служб Империи читалась в четверг вечером в пустой аудитории. Нас, зачисленных, числилось девять, ходило трое, слушал один. Преподаватель, сухонький подполковник в отставке, всходил на кафедру с видом человека, который двадцать лет возит воду в цистерне и привык, что пить ее никто не приходит. И он рассказывал, а я записывал, потому что с кафедры два часа в неделю рассказывали анатомию: как устроено снабжение, где в нем сочленения, по каким швам оно рвется и какими приложениями к каким регламентам его латают. Люди, которые составляли эти регламенты, давно умерли, но дырки в заборах, которые они построили вместе с заборами, стояли на своих местах по сей день, и мне их показывали указкой. На третьей лекции подполковник заметил, что кадет во втором ряду конспектирует, и стал читать лично ему, то есть мне, с удвоенной подачей. На четвертой задержал меня после занятия и спросил, кем я собираюсь служить. Я сказал: инженером. Он посмотрел на мой конспект и сказал: жаль, из вас вышел бы начальник тыла флота. Я решил считать это благословением по моей второй специальности.
Ответный ход я готовил три недели, потому что хороший ход, как хороший инструмент, большей частью состоит из подготовки.
Шаблон противника я к тому времени знал наизусть: подлинные звенья, фальшивая фигура, чужие руки, ноль касаний пером. Оставалось найти забор, в котором для него есть дырка. Забор нашелся на плацу, вернее, вокруг него. Плац у нас, напомню, ангарная палуба, и через нее раз в неделю протаскивают борт со стоянки. Борт отдает палубе все, что принес, и к утру у створов лежит корка, серая, слоистая и скользкая по всем правилам; зимой этого добра особенно много, потому что зимой борта приходят снизу выстывшими насквозь. Корка на плацу, это происшествие строевого значения, и комендатура ведет под нее «список добровольного содействия благоустройству учебного городка». Список этот пополняется двумя путями: изъявлением желания, чего не случалось на памяти живущих, и резервным порядком. А резервный порядок, я нашел это в положении о благоустройстве, приложение два, параграф девять, формируется «из числа кадетов с наивысшими показателями успеваемости, как наиболее дисциплинированных». Кто-то, составлявший положение лет сорок назад, искренне полагал, что доверить лом лучше отличнику.
Дальше дело техники. Плановая очистка, заявка коменданта, резервный список, а в резервном списке, если читать его сверху, первой стояла фамилия человека, который держал первую строку рейтинга потока с отрывом и гордился этим отрывом публично. Я не подделал ничего. Я всего лишь проследил, чтобы заявка коменданта совпала по датам с окном в расписании первой строки рейтинга, а совпадение дат, это не подлог, это делопроизводство. Три бумаги, все настоящие, ни одного моего касания пером. Его собственный рейтинг, его гордость, его отрыв сработали против него, как противовес, съехавший не в ту сторону.
В субботу утром Крас вышел на плац с ломом и скребком, добровольцем, в порядке содействия благоустройству. Я видел это из окна аудитории самоподготовки, из теплого помещения, что было предусмотрено композицией. Работал он, надо отдать должное, как работает все его сословие, когда деваться некуда: технично, экономно, без суеты. В какой-то момент он разогнулся, нашел глазами мое окно, я не прятался, прятаться после такого хода, это неуважение к жанру, и посмотрел на меня через плац долгим взглядом главного бухгалтера, у которого впервые в жизни сошелся чужой баланс. В этом взгляде не было ненависти. В нем была ревизия. Он пересчитывал ход, находил его чистым и заносил куда-то к себе, в свою тетрадь, которой я никогда не видел, но в существовании которой не сомневаюсь.
Вечером того же дня я завел в своей тетради, четвертым листом от конца, страницу под войну. Не под ходы, ходы я помню без бумаги. Под правила. Мы их не согласовывали, не проговаривали и не подпишем никогда, но к середине зимы они соблюдались обеими сторонами с точностью, которой позавидовал бы устав. Пункт первый: работаем только уставом, бумагой и расписанием. Пункт второй: железо не трогаем. Борта святое, и это даже не пункт, это грунт, на котором пункты стоят. Пункт третий: здоровье не трогаем, ни свое, ни чужое, ни через лазарет, ни через столовую. Пункт четвертый: под отчисление не подводим. Война идет за место, а место должно уцелеть, иначе выигрывать будет нечего. Я перечитал лист и отметил про себя то, что отмечу и здесь: договор, которого нет, самый прочный из договоров. Его нельзя расторгнуть. Нечего.