Страница 13 из 99
Глава 4 Война по расписанию
Зима в Академии начинается не по календарю. Она начинается в тот день, когда учебная часть теряет твою бумагу.
В понедельник, отстояв свое на КПП и вычислив почерк с петлей на «х», я подал заявление о восстановлении очереди на вылеты. Форма стандартная, основания железные: наряд отбыт, график нарушен не по моей вине, прошу вернуть. Я положил его в правильную стопку, в правильное окно, в правильное время, и ушел со спокойствием человека, сделавшего все по регламенту.
В среду выяснилось, что заявление не поступало.
Писарь учебной части искал его при мне честно, я следил за руками: перебрал стопку, заглянул под журнал, развел ладони. Лицо у него было искреннее. Я ему верю до сих пор: он действительно ничего не терял. Бумага, поданная в правильную стопку, подписывает себя сама, это я говорил и повторю. Но у стопки, как выяснилось этой зимой, два конца, и с нижнего конца бумага умеет выходить так же тихо, как входила с верхнего. Вычеркнутая фамилия на доске была не ходом. Она была подготовкой площадки. Ход назывался «утеря», и оформлен он был безупречно: нельзя найти концы у бумаги, у которой официально не было начала.
Я стоял у окна учебной части и производил оценку, как оцениваю чужую работу всегда, отдельно от того, что она сделана против меня. Красиво. Дешево. Ни одной подписи, ни одного участника, ни одного действия: утеря, это ход, состоящий из отсутствия хода. Мой противник рос над собой: в прошлый раз он потратил три живых звена и пять часов, в этот раз, подозреваю, одну услугу и ноль минут. Себестоимость падала. Так ведут себя люди, которые осваивают производство, а не балуются.
Ответ я строил сутки, и строил его не против утери, а против самого жанра утерь, потому что латать дырку, не латая забор, это работа для людей с лишним временем.
В четверг я пришел к учебной части за час до открытия. Очередь охотников за подменами собирается к открытию, в этом ее слабость: все бегут наперегонки, и никто не читал регламент документооборота. А я читал. Регламент документооборота учебных подразделений, параграф семь: документ, поданный должностному лицу лично, регистрируется в журнале входящих с присвоением номера, о чем подателю по требованию выдается отметка. По требованию. Три слова, мимо которых прошло четыре тысячи человек.
Писарь, увидев меня в окне за пять минут до открытия и услышав слова «прошу зарегистрировать во входящих под номер», посмотрел на меня так, как смотрят на человека, попросившего в столовой жалобную книгу.
— У нас так не принято.
— В параграфе седьмом принято. Я подожду.
Он сходил куда-то вглубь, вернулся с журналом, на котором лежала пыль благородного происхождения, довоенная, и внес мое заявление под номером. Номер я переписал в тетрадь, копию заявления оставил себе, и с этого утра у меня всякая бумага пошла в двух экземплярах: один в стопку, один в архив. Формулу про правду, которая ходит в двух экземплярах, придумал, как выяснилось из фольклора, какой-то легендарный старшекурсник. Не буду спорить с классиком. Внедрю.
Разница между бумагой с номером и бумагой без номера простая. Бумага без номера умирает тихо, как кадет без фамилии: был, не был, не докажешь. Бумага с номером умирает только со скандалом, с актом, со служебным расследованием, и терять ее никто не станет, потому что это уже не мелкая услуга приятелю, это статья. Мое заявление с входящим номером прошло все столы за сутки, очередь мне вернули, и в пятницу я слетал свое, штатное, законное. Внизу зима тоже пришла раньше календаря, степная, из тех, что наверх не поднимаются: развозка выгрузила нас из ровного станционного тепла прямо в первый минус, и поток выдохнул паром, всем составом разом. Сорок минут по кругу на борту номер три, который скрипит четвертым лонжероном на левом вираже, и скрип этот по заморозку звучал бодрее, чем в сентябре: на морозе все честное скрипит громче.
Про зимние вылеты доложу коротко, потому что зимой их мало и они дорогие. Погода режет летные дни без жалости, очередь на борта от этого гуще, руление длиннее, а предполетный осмотр на морозе, это отдельная дисциплина: голыми пальцами за металл не берись, перчатками щуп не удержишь, выбирай, что тебе дороже, пальцы или точность. Я выбирал по очереди. Подмены зимой тоже подорожали: охотников стало больше, чем выбывающих, у окна учебной части по утрам стояла очередь людей с заряженными бланками, и мое ветеранское преимущество таяло. Доки добавляли понемногу: Румб дважды за зиму сказал в репродуктор «кадет, зайди», и оба раза это были короткие перегоны в пределах узла, сорок минут и тридцать пять, в тетрадь, не в книжку. Часы капали. Медленнее, чем я планировал, и о причине этого будет сказано ниже, потому что причина имела фамилию.
Второй ход зимы Крас сделал через неделю после того, как я вернул себе очередь, и этим ходом я обязан восхищаться отдельно, потому что он был красивее первого.
В пятницу вечером на доске приказов вывесили списки зачисленных на факультативные курсы. Факультативы в Академии, дело добровольное, но добровольность здесь особой конструкции: записаться сам ты можешь, а можешь быть рекомендован кафедрой, и рекомендация кафедры, это не предложение. Отказ от рекомендации проходит по документам как «немотивированное уклонение от углубленной подготовки» и ложится в характеристику. Кадету с фамилией и папой характеристика, это украшение. Кадету-квотнику характеристика, это позвоночник: сломается, ходить не на чем.
В списках стояла моя фамилия. Три раза.
Кафедра общевойсковой подготовки рекомендовала кадета Форка на факультатив «Церемониальный устав и традиции флота», вторник, девятнадцать ноль-ноль. Кафедра тыла рекомендовала кадета Форка на факультатив «История тыловых служб Империи», четверг, девятнадцать ноль-ноль. И третьим номером, я перечитал его четырежды, шла хоровая студия учебного городка. Воскресенье. Девять утра.
Я стоял перед доской и проверял подписи. Подписи были настоящие, все три. Я потом аккуратно выяснил, как это делается: никакого подлога, никакой давки, всего лишь три коротких разговора в трех канцеляриях, где кто-то между делом упомянул, что кадет Форк, отличник и целинец, мечтает о всестороннем развитии, но стесняется подать рапорт сам. Преподаватели рекомендовали меня искренне. Хормейстер, как выяснилось позже, вообще был растроган: к нему двадцать лет никто не просился добровольно.