Страница 15 из 99
И тут же, на том же листе, я подвел первый итог зимы, потому что баланс, это гигиена. Его ходы стоили мне: сутки КПП, потерянная неделя на восстановление очереди, три факультатива по три часа с дорогой, итого к середине зимы часов сорок чистого времени. Мои ходы стоили ему: сутки на плацу, плюс, по моим прикидкам, часов тридцать на подготовку его собственных операций, потому что чисто работать быстро нельзя. Выходило примерно поровну. Война жрала время обоих, честно, как хороший налог, и оба мы, судя по тому, что она продолжалась, считали это нормальной ценой. Я записал так и в тетрадь: «цена нормальная». Запись эта еще всплывет, а пока она лежала на четвертом листе от конца и выглядела разумной.
Про то, что война ела не только время, доложила напарница, у нее в ту зиму было особое положение, о котором сейчас расскажу.
В начале зимы, в нычке, она объявила без предисловий:
— Достаю из резерва второй игровой чип. Основание: у тебя война, у меня зима, у нас обоих однообразный противник. Отыгрыш: противник, который учится.
Чипов у нее в резерве лежало сколько-то, она не говорила сколько, я не спрашивал, у нас обоих есть неприкосновенные запасы. Игра на втором чипе оказалась старая, имперская, называлась «Блокада»: поле, конвои, рейдеры, снабжение, все как я люблю, только фишками. Одна сторона проводит грузы, другая режет коммуникации. Мы стали играть по ночам, по получасу, она за рейдеров, я за конвои, потом наоборот.
Первые партии она забирала так, как забирает все, во что играет: без усилия, с комментарием в одну строку. А потом я начал замечать странное. Она стала проигрывать. Не подряд, не грубо, а выборочно: именно в тех партиях, где я пробовал новое, кривое, не по учебнику, конвой через мертвую зону, приманку из пустого транспорта, расписание, в котором дырка была нарисована нарочно. Классические мои ходы она давила, как давила всегда. Кривые пропускала.
— Ты поддаешься, — сказал я после третьего такого случая.
— Я не поддаюсь, — сказала напарница. — Я инвестирую. Поддаться, это проиграть без пользы. Я проигрываю с фиксацией: каждый твой нестандартный ход стоит мне партии и приносит мне запись в раздел «как думает мой курсант, когда думает не по уставу». Раздел растет. Дивиденды ожидаются.
— А если я начну играть нестандартно всегда, чтобы всегда выигрывать?
— Тогда нестандартное станет твоим стандартом, я его изучу, и мы вернемся в исходное положение, но оба поумневшие. Это называется гонка вооружений, курсант. Согласно доступной мне литературе, она никогда не заканчивается, поэтому предлагаю получать удовольствие от процесса.
К концу зимы счет у нас стоял такой, что вслух его произносила только она, у меня не поворачивался язык. И однажды ночью, убирая поле, она выдала итог, который я записал в тетрадь на соседний лист с войной, потому что эти два листа, как мне уже тогда казалось, были про одно:
— Сводка за зиму. Я проиграла тебе четырежды. Статистическая стоимость этих четырех поражений выше, чем у моих ста двенадцати побед. Объяснение отложено.
— До когда отложено?
— До накопления данных. Не торопи. Хорошие объяснения, как хорошие консервы: вскроешь раньше срока, отравишься.
Я не торопил. Но про себя отметил, что зимой у меня оказалось два противника, которые учатся на моих ходах, и что от того из них, который сидит в питбое, пользы выходило существенно больше.
Той же ночью, раз уж тетрадь была открыта, я свел зимний летный баланс, и он оказался хуже осеннего, что я обязан задокументировать без смягчений. Штатных вылетов за зиму четыре и две десятых: погода закрыла два летных дня из восьми, и с погодой я воевать пока не научился, у нее нет регламента, к ней не подъедешь с приложением. Подменных две и четыре десятых: очередь охотников у окна учебной части выросла вдвое, дырок в заборе на всех не хватало, и часть моих законных, по праву первооткрывателя, окон уходила людям, которые полгода назад не знали слова «замещение». Доковых, одна и две, в тетрадь, не в книжку. Итого плюс семь и восемь десятых за всю зиму, девятнадцать и три десятых из ста сорока одного. Осень, напомню, дала четыре и восемь за вдвое меньший срок. Кривая гнулась не туда.
Напарница, наблюдавшая за подсчетом, выдала заключение, которого я не заказывал:
— План зимы выполнен на семьдесят четыре процента. Фактор отклонения установлен, поддается учету, не поддается устранению. В реестре он у меня проходит под наименованием «расход часов на противника, который учится».
Я поднял глаза от тетради. Она молчала со значением. Формулировка была не случайная: случайных у нее не бывает. Два листа, четвертый от конца и пятый, война и игра, лежали в одной тетради и назывались, как выяснилось, одинаково, и что из этого следует, я решил обдумать весной, потому что зимой на обдумывание не было часов: их съедал предмет обдумывания.
Теперь про главное производство зимы, потому что война войной, а зима, это еще и холод, темнота и тоска по дому, и у каждого в кубрике она своя.
У Дэйва тоска по дому оказалась съедобной. Заметил я это в середине зимы: он стал смотреть в окно, в котором из всей зимы имелись ферма да звезды. Дэйв, смотрящий в окно, это зрелище тектоническое, в нем тоскует сразу центнер, и не заметить этого нельзя. На третий вечер он сказал, не оборачиваясь:
— У нас дома зимой блины пекли. По воскресеньям. Мука, вода, сода, соль, плита. И мать переворачивала так, что блин в воздухе делал полный оборот.
Кубрик помолчал. Марк, я видел, чуть не спросил, какой толщины были блины, но удержался, у него зимой прогрессировал такт. Мери подняла глаза от книги и опустила обратно. А я произвел в уме то, что умею производить лучше всего: разбор задачи на снабжение и технику. Мука, вопрос снабжения. Вода, есть. Сода, соль, вопрос снабжения, мелкий. Плита, вопрос техники. Помещение, вопрос режима. Мать с полным оборотом блина в воздухе, невосполнимо, но приближение достижимо. Задача решаемая по всем узлам, кроме последнего, а последний узел в задачах такого класса не решается никогда, и его вносят в допуски.