Страница 83 из 102
серой футболке и домашних штанах. Он выглядел расслабленным, даже умиротворенным. Увидев
нас, он слегка улыбнулся, помахал в приветствии и направился к кофемашине. Я вскочила
раньше, чем он успел дойти, и сделала ему кофе сама — так, как он любил: черный, без сахара,
но с каплей холодной воды, чтобы не обжигал.
Он благодарно кивнул и сел за стол рядом с папой, напротив нас с Марком. Я
вернулась на свое место и глубоко вздохнула. Вот он. Момент, которого я ждала.
— Филипп, — начала я вслух и одновременно повторила жестами, чтобы он точно
понял. — Я вчера поговорила с папой. Он поможет тебе попытаться восстановить слух. И все
оплатит.
Папа подхватил, глядя на Филиппа с теплотой:
— У нас есть семейный психолог, очень хороший специалист. Он работает с
посттравматическими расстройствами и может подсказать, с чего начать. Я уже договорился о
консультации. Никаких обязательств, просто разговор.
Я улыбалась. Я ждала, что его лицо озарится надеждой. Может быть, даже
благодарностью. Может быть, он растеряется, но потом обнимет меня, и мы вместе порадуемся
этой возможности.
Вместо этого он замер.
Его лицо, только что расслабленное и домашнее, превратилось в маску. Сначала —
неверие. Потом — что-то похожее на боль. А потом... потом оно закрылось совсем. Как
захлопнувшаяся дверь.
Он резко встал из-за стола. Стул с грохотом отъехал назад, и этот звук резанул
по тишине кухни, как пощечина. Филипп не показав ни слова — просто развернулся и быстрым,
почти бегущим шагом направился к выходу. По пути он схватил с вешалки спортивную жилетку,
натянул ее рывком, сунул ноги в кроссовки.
— Филипп! — я вскочила, не понимая, что происходит. — Филипп, подожди!
Он не обернулся. Не мог обернуться. Он не слышал меня.
Я бросилась за ним, вылетела на крыльцо, чуть не споткнувшись о порог. Холодный
утренний воздух ударил в лицо, но я не замечала его. Он уже шагал по гравийной дорожке прочь
от дома — быстрыми, размашистыми шагами, от которых под подошвами хрустели мелкие камни.
— Филипп! — крикнула я снова, уже понимая всю бесполезность этого крика.
Я догнала его у подножья фьорда и схватила за руку, заставляя остановиться. Он
развернулся резко, и я увидела его лицо. Глаза — холодные, колючие, чужие. Челюсть сжата
так, что желваки ходят под кожей.
Я выпустила его руку и подняла свои, начиная говорить жестами. Быстро, сбивчиво,
проглатывая окончания.
«— Что случилось? Куда ты уходишь?»
Он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, от чего у меня похолодело
внутри. Он поднял руки и ответил — резко, отрывисто, каждым жестом будто вбивая гвозди:
«— Я думал, ты приняла меня таким, какой я есть».
«— Да! Конечно, приняла!»
«— Нет. Ты хочешь меня починить. Как сломанную вещь».
Я замотала головой, чувствуя, как к горлу подступает ком.
«— Я хочу как лучше для тебя! Разве ты не хочешь слышать? Разве не хочешь говорить
своим голосом?»
Его лицо исказилось — боль, гнев, обида, все разом.
«— Ты просто не можешь мириться с моей ограниченностью. Ты, видимо, смотришь на
меня и видишь то, чего мне не хватает. А я думал, ты видишь меня, как я тебя».
Я открыла рот, чтобы возразить, но он не закончил. Его руки двигались все
быстрее, яростнее:
«— И в придачу ты скрывала от меня правду. Месяц. Ты и Марк. Вы знали о моем
прошлом, о моих родителях, о наследстве — и молчали. А потом притащили меня сюда, чтобы я
вступил в наследство, которое мне не нужно. Потому что, что? Потому что ты теперь
известная модель, и глухой парень без гроша за душой тебя просто не потянет? Не
соответствует твоему новому статусу?»
Меня будто ударили под дых.
Я стояла и смотрела на него, не в силах пошевелиться. Внутри все кипело — обида,
злость, непонимание, боль. Как он может? Как он может думать такое обо мне? После всего, что
между нами было?
«— Ты правда так думаешь?»
— мои руки дрожали, когда я показывала это.
«—
Правда веришь, что мне важен твой статус? Твои деньги?»
Он не ответил. Просто смотрел на меня, и в его глазах я видела стену. Ту самую
стену, которую он выстроил за годы одиночества. И сейчас он спрятался за ней снова — от
меня, от мира, от всего.
Я сделала шаг к нему.
«— Я люблю тебя. Не твои уши. Не твой голос. Не твое наследство. Тебя».
Он покачал головой. Медленно, тяжело.
«— Тогда почему ты не спросила меня? Почему не спросила, хочу ли я всего этого? Ты
решила за меня. Как и Марк. Как и твой отец. Вы все решаете, что для меня лучше. Как будто
я ребенок. Как будто я не способен решать сам».
Я замерла. Его слова падали, как камни, и каждый попадал в цель.
«— Я не ребенок. Я глухой. Это не делает меня беспомощным. Но ты... ты видишь во
мне только то, что можно исправить. Слух. Память. Наследство. А я — это я. Такой, какой
есть. И если тебе этого недостаточно...»
Он не закончил. Опустил руки и просто стоял, глядя на меня. Его глаза блестели —
от ветра, сказала я себе. Только от ветра.
Я хотела возразить. Хотела объяснить, что он все неправильно понял, что я хотела
как лучше, что папа хотел помочь, что наследство — это его право, а не моя прихоть.
Но слова застревали в горле, а руки не поднимались. Потому что где-то глубоко
внутри, под слоями обиды и злости, я почувствовала укол правды. Мы действительно не спросили
его. Мы действительно решили за него.
И Марк предупреждал меня. А я отмахнулась.
Филипп тяжело выдохнул. Потом показал — коротко, сухо:
«— Я улетаю сегодня. В Питер. С Марком».
«— Филипп...»
«— Мне нужно время. Побыть одному. Подумать… прости».
Он развернулся и пошел обратно к дому — собирать вещи. Я осталась стоять на
дорожке, глядя ему в спину, и чувствовала, как по щекам текут слезы. Холодные, быстрые,
злые.
Я не побежала за ним.
Через три часа они уехали в аэропорт. Марк перед отъездом подошел ко мне, обнял
молча и прошептал: «Дай ему время, Герда. Он остынет и поймет». Я кивнула, но внутри была
пустота.
Я стояла на том же крыльце, где вчера вечером сидела с папой, полная надежд и
планов, и смотрела, как машина скрывается за поворотом. Папа подошел сзади и положил руку
мне на плечо.
— Он вернется, малыш.