Ты слышишь меня?

Глава 18

Герда

Два дня. Сорок восемь часов. Две тысячи восемьсот восемьдесят минут, которые

слились в один бесконечный, выматывающий, сводящий с ума поток репетиций, переодеваний,

подгонок по фигуре и бесконечных прикосновений чужих рук к моему лицу и волосам. Я больше не

чувствую своей кожи — она принадлежит не мне, а тональным основам, хайлайтерам, пудрам и

фиксаторам, которые наслаивались друг на друга столько раз, что я сбилась со счёта. Мои

волосы забыли, что такое быть просто распущенными и чистыми — они живут теперь в вечном

цикле «укладка-смывка-снова укладка», и я почти физически ощущаю, как они молят о пощаде.

Я вымотана так, что не представляю, как переживу самую важную неделю в своей

жизни. Ту самую, которая либо вознесёт меня на вершину, либо раздавит в лепёшку, и я буду

собирать себя по кусочкам ещё очень долго.

Но есть одна вещь, которая радует меня с неописуемым, почти детским восторгом.

Одна искра света в этом бесконечном туннеле усталости, голода (потому что есть мне почти

некогда, а то, что можно, — безвкусное и пресное, чтобы не дай бог не вздулся живот) и

нервного истощения.

Тим.

Мне поставили Тима. Личным визажистом и стилистом. И когда я увидела его в

первый день, стоящего посреди хаоса примерочной с чашкой чего-то, отдалённо напоминающего

кофе, и с выражением лица человека, который видел всё и даже больше, — я едва не

расплакалась от облегчения.

Это была встреча века. Нет, правда. Как будто Вселенная, отобрав у меня сон, еду

и душевное равновесие, решила сделать один маленький, но невероятно ценный подарок. Знакомое

лицо посреди моря чужих, равнодушных, оценивающих взглядов.

Но он не изменил себе. Ни на йоту.

— Я и не сомневался, котёнок, — сказал он, когда я, раскрыв рот, застыла в

дверях, увидев его. Сказал так, будто мы расстались вчера вечером, а не несколько недель

назад. С той самой невозмутимой интонацией, с которой он говорит всё — от «у тебя тушь

потекла» до «ты выглядишь как богиня».

И сейчас, спустя два дня этого безумия, я стою за кулисами первого дня

официального показа. Не репетиции. Не прогона. Настоящего. Со зрителями. С прессой. С

людьми, чьи имена я видела на обложках журналов и в списках «самых влиятельных людей модной

индустрии».

Мне кажется, что меня вот-вот вывернет наизнанку. Буквально. Желудок

скручивается в тугой узел, сердце колотится где-то в горле, а ладони — ледяные и влажные

одновременно, хотя я стою в душном закулисном пространстве, набитом людьми, софитами и

напряжением.

Потому что мне кажется — нет, я почти уверена, — что в первых рядах зрительного

зала я видела нескольких известных модельеров Петербурга. Тех самых, чьи фамилии звучат как

музыка для любой девушки, мечтающей о подиуме. И российских звёзд. Настоящих. Тех, кого я

привыкла видеть на экране телевизора или в глянцевых разворотах, но не вживую, не на

расстоянии вытянутой руки.

— Герда, посмотри на меня.

Голос Тима прорывается сквозь пелену моей паники. Он разворачивает меня к себе —

мягко, но настойчиво, — и его руки взлетают к моим волосам. Он поправляет и без того

идеальную укладку, проводит пальцами по прядям, чуть сдвигает невидимку, которая, кажется, и

так сидела безупречно.

Я знаю этот жест. Он сам немного волнуется. Тим никогда не суетится без причины.

И то, что он сейчас делает — поправляет то, что не нуждается в поправке, — говорит мне

больше, чем любые слова. Он пытается отвлечь не только меня, но и себя.

— Ты невероятно очаровательна, — говорит он, и его голос звучит ровно. — Ты

пройдёшь по этому подиуму как королева, снизошедшая до смертных. Я знаю, что ты так умеешь.

Котёнок, не вздумай волноваться.

Я часто киваю. Слишком часто. Потому что если я открою рот, чтобы что-то

сказать, — я либо расплачусь, либо брошусь к нему в объятия. И то, и другое он мне не

простит. Тим не для объятий. Тим — это скала, о которую разбиваются волны моего отчаяния.

Если скала даст трещину — я утону.

— Посмотри на этих девушек.

Я перевожу взгляд туда, куда он указывает. Закулисный хаос. Модели, стилисты,

костюмеры, люди с гарнитурами в ушах и планшетами в руках. Всё движется, кружится, меняется

с такой скоростью, что у меня рябит в глазах.

— Каждая из них не первый раз проходит по большому подиуму, — продолжает Тим, и

его голос становится тише, интимнее, как будто он рассказывает мне секрет, который не

предназначен для чужих ушей. — Но каждая из них, прямо сейчас, в эту самую секунду,

прокручивает в голове самый худший сценарий своего прохода. Как она споткнётся. Как у неё

подвернётся каблук. Как она забудет, куда идти. Как на неё будут смотреть и видеть не

модель, а позор.

Он делает паузу. Смотрит мне прямо в глаза.

— Поэтому просто пойми одну вещь, котёнок. Первый ли это твой показ или

последний — не важно. Совсем. Вообще. Ты должна сосредоточиться не на падении, а на

восхищённых взглядах. Именно это — двигатель любой модели. Именно ради этого они идут по

подиуму. Ради того момента, когда зал затихает и смотрит только на них. Ради щелчков камер,

которые ловят каждое их движение. Ради того, чтобы стать центром вселенной на эти несколько

секунд.

Я перевариваю его слова. Медленно. Как тяжёлую, сытную пищу после долгого

голода. И понимаю — как никогда раньше, как никогда ясно, — что он прав. Абсолютно.

Безусловно.

Какой смысл думать о том, кто сидит в зрительном зале? Какой смысл прокручивать

в голове тот дурацкий момент на пробах, когда я споткнулась на ровном месте и упала? Есть

только здесь и сейчас. Только свет софитов. Только взгляды, которые будут прикованы ко мне.

Только камеры, которые будут ловить каждое моё движение.

Именно они станут центром моего движения. Моей гравитацией. Моим маяком в этом

море нервов и адреналина.

Тим щёлкает меня по носу. Легко, почти невесомо, но достаточно ощутимо, чтобы я

вынырнула из своих мыслей. Он понял. Всегда понимает. Моё волнение почти отступило — не

исчезло совсем, но сжалось до микроскопических размеров, до того уровня, с которым можно

работать.

Он берёт мою руку. Подносит к губам. Целует костяшки пальцев — сухо, легко,