Ты слышишь меня?

Глава 17

Герда

Часы сменялись днями. Дни сменялись неделями. Время текло сквозь пальцы, как

вода — вроде бы только вчера был понедельник, а уже снова пятница, и ты стоишь посреди кухни

в растянутой футболке, пытаясь понять, куда делись последние несколько дней твоей жизни.

Прошло полторы недели с того самого разговора. С папой. С Марком. Полторы

недели, за которые я успела прокрутить в голове предстоящий разговор с Филиппом примерно

тысячу четыреста раз. И каждый раз — каждый чёртов раз — мой внутренний сценарий

заканчивался одинаково: я открываю рот, смотрю в его глаза и… ничего не говорю. Просто

потому что не могу. Просто потому что страх — липкий, удушающий, иррациональный — сжимает

горло и не даёт выдавить ни звука.

Мы виделись с Филиппом почти каждый день. Он приходил после работы, уставший, но

с той самой любимой улыбкой. Мы готовили ужин вместе — вернее, готовила я, а он сидел на

барном стуле, пил чай и смотрел на меня так, будто я была самым интересным зрелищем в его

жизни. Потом мы ели. Потом — душ. Иногда вместе, иногда по очереди, но всегда заканчивая в

одной постели, переплетясь ногами и руками так, что уже не разобрать, где заканчиваюсь я и

начинается он.

И где-то между всем этим — между его молчаливыми жестами и моими невысказанными

словами, между его дыханием на моей шее и моими пальцами в его волосах — у меня закралась

мысль. Сначала робкая, как мышонок, выглядывающий из норки. Потом всё более настойчивая,

требовательная, громкая.

Предложить ему переехать ко мне.

Я не понимаю, почему многие считают это таким серьёзным шагом. Таким рубежом,

после которого обратной дороги нет. Таким «либо пан, либо пропал».

Мы и так расстаёмся только тогда, когда нужно поспать или сходить на работу. Его

зубная щётка уже давно стоит в моём стаканчике в ванной — сначала он забыл её, потом я

сказала «оставь, вдруг пригодится», и с тех пор она там и живёт, как полноправный жилец. Его

зарядка для телефона торчит из розетки с моей стороны кровати. Его футболка, которую я

стащила однажды утром, потому что моя была в стирке, до сих пор лежит в моём шкафу — и я

иногда надеваю её, когда его нет рядом, потому что она пахнет им.

Бытовуха? Мне ощущается, что с Филиппом я переживу всё. Любую бытовуху. Любые

разбросанные носки и незакрытые тюбики зубной пасты. Любые споры о том, чья очередь мыть

посуду и кто съел последний йогурт. Потому что когда я представляю всё это — все эти мелочи,

из которых состоит совместная жизнь, — я вижу не раздражение. Я вижу нас. Вместе. Утро за

утром. Вечер за вечером. Год за годом.

Но сначала — разговор.

Тот самый. Который я откладываю уже полторы недели, находя сотни отговорок и

убеждая себя, что «завтра точно».

Каждый божий день мне приходит сообщение от Марка. Иногда утром, когда я ещё

даже кофе не успела выпить. Иногда днём, когда я пытаюсь сосредоточиться на поиске работы.

Иногда поздно вечером, когда я уже лежу в постели, прижавшись к тёплому боку Филиппа, и

почти забываю о том, что должна сделать.

«Ну что, поговорила?»

«Ну что, рассказала?»

«Герда, я тебя умоляю, не тяни кота за хвост».

«Ты же понимаешь, что он должен знать?»

«Сколько можно кормить меня завтраками, женщина?»

И каждый раз я отвечаю что-то в духе: «Завтра. Обещаю. Точно завтра».

Я понимаю, что это уже переступает все рамки абсурда. Марк, наверное, мысленно

меня проклинает и уже готов сам приехать и всё рассказать Филиппу, лишь бы не ждать, пока я

соберусь с духом. Но меня поглощает такой дикий, такой всепоглощающий страх от мысли о том,

какая у него будет реакция, что я каждый раз отступаю. Убеждаю саму себя — и заодно Марка, —

что завтра точно, стопроцентно, железобетонно всё расскажу.

А потом наступает завтра. И я снова молчу.

Потому что я боюсь. Боюсь, что он посмотрит на меня иначе. Боюсь, что правда,

которую я ношу в себе как камень за пазухой, изменит всё между нами. Боюсь, что он решит,

будто я с самого начала что-то скрывала, что-то недоговаривала, играла в какую-то свою игру.

Боюсь, что он не захочет ехать в Норвегию. Боюсь, что он захочет — и там, в доме моего отца,

посреди норвежских гор и фьордов, что-то сломается. Что-то, что мы только-только начали

строить и что кажется самым хрупким и самым ценным, что у меня когда-либо было.

И вот, в один из таких дней — точнее, вечеров, — я сидела на кухне, пролистывая

на телефоне очередные вакансии. Экран светился в полумраке, высвечивая моё уставшее лицо и

круги под глазами, которые никакой консилер не брал. Администратор в салон красоты.

Официантка в кофейню. Помощник менеджера в какую-то контору с названием, которое ничего мне

не говорило. Я листала и листала, чувствуя, как внутри разрастается знакомая пустота — та

самая, которая появляется, когда ты понимаешь, что твоя жизнь идёт совсем не туда, куда ты

мечтала.

На плите тихо булькало что-то в сковородке. Филипп должен был прийти с минуты на

минуту, и я хотела встретить его горячим ужином — хотя бы этим я могла его порадовать, пока

не решалась на главное.

Телефон зазвонил.

Я вздрогнула. Экран высветил «Неизвестный номер», и я нахмурилась. Обычно я не

отвечаю на такие звонки — слишком много спама, слишком много «вам одобрен кредит» и «мы

предлагаем уникальную возможность». Но что-то внутри меня — может, интуиция, может,

банальное любопытство, а может, желание хоть на минуту отвлечься от мыслей о Филиппе и

несостоявшемся разговоре — заставило меня провести пальцем по экрану.

— Алло?

— Герда Мун?

Голос в трубке был женским. Молодым, деловым, с той самой интонацией, с которой

говорят люди, привыкшие решать вопросы быстро и по существу. А еще — смутно знакомым. Я

напряглась ещё до того, как услышала продолжение.

— Да.

— Это Лика из «Антураж Проджект». Мы с вами уже разговаривали перед первыми

пробами.

Я замерла. Буквально. С кухонной лопаткой в одной руке и телефоном в другой, над

сковородкой, в которой что-то шкворчало и, кажется, начинало подгорать. Сердце пропустило

удар, потом ещё один, а потом пустилось вскачь, как бешеный кролик.

«Антураж Проджект». Тот самый показ мод. Тот самый, на пробах которого я