Ты слышишь меня?

Глава 8

Герда

Мы сидим под пледом, прижавшись к стене. Я откинулась на него. Его ноги по

бокам, руки на моём животе поверх пледа. Он прислонился к стеклу, и я чувствую, как его

дыхание вплетается в мои волосы.

Странно. Я всегда чётко знаю, где мои границы. Я ношу маску невозмутимости так

долго, что она стала второй кожей. Я умею быть вежливой ровно настолько, чтобы

«недоброжелатели» держались на расстоянии. Моя территория выверена до миллиметра, и я

никогда — никогда не позволяла никому её пересекать.

Но с Филиппом всё иначе.

Я сама не заметила, как перестала контролировать своё тело. Когда обняла его,

когда водила пальцами по его шраму — это была не я. Или я, но та, которую я никогда никому

не показывала. Та, которая просто чувствует. Это пугает.

Сейчас моё сердце всё ещё колотится как напуганный кролик, но я чувствую и его

ритм у себя за спиной. Оно бьётся часто, сбивчиво. В такт моему. Наше дыхание постепенно

выравнивается, сердца замедляются, пока мы вместе смотрим на небесное полотно.

Мне нравится, что я не единственная, кого накрыло с головой.

Когда он провёл руками по моей спине, мне показалось, что я стала прозрачной. А

его пальцы в моих волосах — это было как нежное признание. Его взгляд между поцелуями —

томный, с полуоткрытыми глазами заставлял чувствовать себя самой желанной на всем белом

свете. Он целовал меня так, словно я — что-то драгоценное. Когда он отстранился, мне

захотелось притянуть его обратно. И это пугает меня больше всего. Потому что я не та, кто

тянется. Я — та, кто позволяет тянуться к себе. Всегда контролирует, как далеко можно зайти.

И я еще ни с кем не заходила слишком далеко (если вы понимаете о чем я).

Но с ним я забыла про контроль. Про маску. Про границы. И если бы он сам не

отстранился — не знаю что произошло бы дальше.

Герда-Герда.

Мне никогда не было так страшно и так спокойно одновременно.

— Смотри, — говорю я, показывая пальцем на самую яркую звезду.

Филипп прослеживает за моим движением, но не слышит моего восклицания.

Тупица. Собери уже свои мозги обратно!

Он достаёт телефон.

«Это Юпитер. Он сейчас ближе всего к Земле»

— Откуда ты знаешь? — поворачиваюсь я к нему, удивляясь.

«Я частенько сюда прихожу последний год».

Я представляю его здесь одного. И меня накрывает щемящая точка. Мне хочется быть

там, во всех его одиноких ночах.

— Ты поэтому так спокойно водишь?

Он кивает.

«Ночью спокойней и безопасней».

Я смотрю на звёзды, на его руки, вспоминаю его губы на своих.

— Филипп… — начинаю я осторожно. — А что было после аварии? Ты… ты остался один?

Он накрывает своей рукой мою и долго печатает, водя большим пальцем по моей

ладони.

«Сначала больница. Потом реабилитация. После больницы меня хотели забрать друзья

родителей. Но никто так и не приехал. Потом меня отправили в детский дом. Пару недель я

сидел у окна и ждал, но потом просто перестал».

Я читаю, и у меня внутри всё сжимается. Я чувствую, как к горлу подступает ком.

Слезы жгут глаза.

«В детском доме была Анна Матвеевна. Она работала нянечкой. Молодая, энергичная.

Она не пыталась меня разговорить. Она научила меня всему: жестам, читать по губам, жить без

звуков. Как то раз, она села на край кровати и погладила меня по голове, и протянув тетрадь

и ручку, сказала: «Не зарывайся головой в песок. Распахни глаза пошире». С того дня я часто

пишу тексты песен».

Это неожиданно. Я улыбаюсь сквозь слёзы.

«Она единственная пришла на мой выпуск. Когда мне исполнилось восемнадцать, я

ушел. Она стояла у ворот и махала мне. Я оглянулся — она плакала».

Я не сдерживаю слёз. Они текут по щекам, и я даже не вытираю их. Он гладит

большим пальцем мою ладонь. И этого достаточно.

— А потом? — шепчу я.

«Потом универ. Компы, коды, все дела» — Я смотрю на его хитрую улыбку и клянусь,

если бы не сидела, уже давно бы упала.

— А как вы познакомились с Марком? — Пытаюсь перевести дух, тему — не знаю что.

Хоть что-нибудь.

«Он был моим соседом в общаге. Сначала я думал, что он съедет — я неудобный

сосед. Но он, в какой-то момент, просто стал учить жесты. Сказал: «Будем говорить руками».

Я улыбаюсь. Очень в его духе.

— А меня научишь?

«Если ты этого хочешь».

Я киваю быстро и несколько раз. Филипп улыбается и поднося к губам руку, целует

мои пальцы. Я тут же покрываюсь мурашками.

«После универа я устроился в IT-компанию. Конец».

Он убирает телефон и слегка улыбается.

Мы сидим под пледом, прижавшись друг к другу. Его дыхание касается моей щеки —

ровное, глубокое, успокаивающее.

Город внизу мерцает тысячами огней и где-то далеко что-то гудит, но здесь,

наверху, тишина. Настоящая, почти осязаемая. Я смотрю на звёзды, на тонкий месяц, повисший

над горизонтом, и чувствую, как веки становятся тяжёлыми.

— Филипп, — шепчу я, но он не слышит. И это то, что мне сейчас нужно. — По-моему

я влюбляюсь и мне страшно. Я совсем не знаю что мне с этим делать.

Но Филипп меня не слышит. Он гладит большим пальцем мою ладонь — медленно,

задумчиво. Я чувствую тепло его тела через плед, через свою куртку. Оно разливается по

спине, по плечам, забирается под кожу и убаюкивает.

Я пытаюсь бороться со сном. Не хочу упускать ни секунды рядом с ним. Но тело

оказывается сильнее. Глаза закрываются сами собой. Последнее, что я помню — его рука,

которая осторожно поправляет плед, подтягивая его выше, к моей шее.

А потом — темнота. Тёплая, мягкая, без снов.

* * *

Я просыпаюсь от того, что кто-то гладит меня по щеке.

Очень осторожно. Кончиками пальцев. Едва касаясь.

Сначала я думаю, что это сон. Что я всё ещё где-то на границе яви — между огнями

Питера и звёздным небом. Но прикосновение повторяется — лёгкое, нежное, от которого по коже

бегут мурашки.

Я открываю глаза.

Небо изменилось — оно тёмно-синее, почти фиолетовое, а на востоке, сбоку башни

«Лахты», разливается бледная полоса зари. Звёзды ещё не погасли, но уже стали бледнее, будто

кто-то стирает их ластиком.

Филипп лежит рядом, приподнявшись над моим лицом, совсем близко. В его глазах —

отражение этого восхитительного утреннего цвета. Он смотрит на меня и улыбается — той самой