Мальчик из Ямы 2: Обнуление

Глава 20 Разбор

Двое суток между пожаром и комиссией кампус пересказывал меня самому себе, и к разбору легенда отрастила такие подробности, что я в ней с трудом узнавался. В версии второго курса я вырвал горящий жгут голыми руками и держал, пока не погас. В версии четвертого этажа я предсказал пожар за месяц письменным пророчеством, которое начальство сожгло. В столовской версии участвовал почему-то Дэйв с огнетушителем и загадочная фраза «по назначению после смерти», перекочевавшая из другого эпизода и прилипшая намертво. Я не поправлял никого. Во-первых, бесполезно: фольклор не редактируется, я знал это по «предмету памятному, бэ у». Во-вторых, невыгодно: чем гуще легенда, тем глубже под ней настоящее, а настоящего у меня было на предплечье столько, что любая дымовая завеса шла в дело. Пусть рассказывают про голые руки. Руки, кстати, в повязках, подтверждали.

Ночь перед комиссией я потратил не на страх, а на устав, и это было лучшее вложение той ночи.

Страх, впрочем, имелся, и имя ему было: пункт двенадцать приложения «Н». Хвост, любой, и на Целину, без пересдач. Если «неуд» за сорванный сценарий, а в том, что будет «неуд», не сомневался никто, включая меня, считался академической задолженностью, то никакие спасенные корветы не имели значения: квота аннулировалась арифметически, без злого умысла, самим ходом бумаг. Я сел с уставом, как садился год назад, с карандашом, и за два часа, к своему облегчению, до дыр зачитал следующее: зачетный аварийный сценарий по своему статусу не дисциплина, а «комплексное аттестационное мероприятие». Академическая задолженность образуется по дисциплинам. Дисциплины мои были закрыты все, до единой, еще до «Наковальни»: сорок недель, ноль хвостов, таймер не соврал. «Неуд» за мероприятие бил в характеристику, в итоговый балл, в репутацию, куда угодно, но не в квоту. Меня можно было наказать. Отчислить по учебе меня было нельзя.

Я отложил устав и посидел, слушая, как отпускает в груди. Потом усмехнулся: год назад я вез в Академию страх, что меня не пустят. Теперь я сидел ночью, с обожженными руками, под дисциплинарным делом, и радовался, что меня всего лишь накажут. Прогресс, как сказал бы Марк, был измерим. Шкала, правда, у этого прогресса была такая, что показывать ее матери я бы не стал.

Мири, которой я доложил находку, оценила ее в своей манере:

— Подтверждаю трактовку. Вероятность отчисления по академической линии: ноль. — Пауза. — Вероятность, что комиссия найдет другую линию, если захочет: ненулевая. Рекомендация: не давать захотеть. Отвечай коротко, вины не признавай, фактов не украшай. Факты у тебя хорошие. Дай им работать.

Дай фактам работать. С этим напутствием я и пошел, в десять ноль-ноль, послезавтра после пожара, на разбор.

Зал для комиссий на административной палубе был спроектирован тем же гением, что проектировал столовую и сирену: подсудимый, простите, аттестуемый, стоял в середине, комиссия сидела за длинным столом на возвышении, и акустика доносила до стоящего каждый шорох чужих бумаг. Комиссия оказалась из шести человек: председатель, полковник с кафедры боевой подготовки, двое от учебной части, интендантский представитель, чье лицо мне сразу не понравилось, потому что бланк «некритично» подписывал его отдел, Варга.

И еще одна.

С краю стола, дальше всех от председателя, сидела старуха. Я говорю «старуха» без непочтения, а по факту и по силе впечатления: старая женщина в форме без знаков различия, которые я умел бы прочитать, серая, прямая, как несущий шпангоут, с лицом, на котором время не оставило мягких мест. Перед ней стоял стакан воды, полный. Я отметил его машинально, глазом учетчика, в начале разбора, и в конце отметил снова: полный. Нетронутый. Все два часа она сидела неподвижно, не писала, не листала, не шепталась с соседями. Смотрела. Я не знал, кто она. Никто из кадетов, спрошенных мной потом, не знал толком тоже: «с кафедры тактики, приходит на разборы, когда сама захочет».

Руки мои были в повязках, обе, по локоть в рабочем смысле слова: кисти забинтованы, пальцы торчат. Стоять по стойке смирно с такими руками неудобно: они не ложатся по швам, их приходится держать с усилием, и усилие это, маленькое, постоянное, странным образом помогало. Пока руки заняты стойкой, голове некогда бояться. Запишите, пригодится: на любой разбор идите с чем-нибудь неудобным.

Дальше был разбор, и я перескажу его по узлам, без протокольной воды, которой там было на два часа.

Обвинительная часть, голосом председателя, по пунктам: кадет Форк самовольно покинул пост в ходе аттестационного мероприятия. Нарушил прямой приказ командира экипажа. Произвел работы на силовом оборудовании, не имея допуска к данному типу работ. Сорвал зачетный сценарий для экипажа номер шесть. И, отдельной строкой, которую я не ждал и на которой дернулся: «в ходе мероприятия проявил избыточную реакцию на сценарные раздражители, за что комиссией наблюдателей был оценен штрафным баллом». Вот, значит, чем ответила та казенная тишина в канале. Минус балл за панику. Моя тревога, поданная по штатному каналу за восемнадцать минут до дыма из вентиляции, лежала теперь в деле с ярлыком «паника», проштампованная и подшитая, и исправлять ярлык никто не собирался: дым дымом, а балл баллом, у них разная бухгалтерия. Бумага не краснеет, я говорил уже. Ей нечем.

Защитительная часть состояла из вещдоков, и вещдоки были хороши. На стол комиссии, в прозрачном контейнере, лег кусок жгута второй магистрали: обгоревшая коса в спекшейся изоляции, срезанная аварийной партией при замене. Рядом лег мой рапорт двухнедельной давности, с входящим номером, с описанием износа, с просьбой о проверке. Рядом, и я оценил чью-то аккуратность, лег ответ на рапорт. «Тренажер. Некритично». Интендантский представитель, когда зачитывали, смотрел в стол так старательно, что мог бы протереть в нем дыру.

Опять вещдок, подумал я, стоя посреди зала со своими забинтованными руками. Вся моя биография решается вещдоками. Год назад: ядро на столе экзаменационной комиссии. Теперь: жгут на столе разбирательной. Между ними: опись, изолента, бланки. Меня всю жизнь судят предметы, и, надо признать, предметы судят честнее людей: у них нет ни квоты, ни фамилии, ни коммодора в родне. Я чуть не улыбнулся, поймал себя, удержал. Нейтральное выражение довольства службой, параграф о параде. Пригодился.

Свидетелей заводили по одному, и через приоткрывавшуюся дверь я каждый раз ловил кусок коридора, где ждал своей очереди мой экипаж: три силуэта на скамье, Дэйв посередине, как несущая колонна. От одного этого куска коридора стоять делалось легче.