Страница 84 из 84
— Каникулы, — повторила Мири ровно. — Определение выведено из наблюдений за личным составом: период, когда нарушать распорядок можно вслух. Поток отбыл. Подслушивающих ноль. Сорок недель я говорила шепотом, курсант. — Пауза, доборная, полсекундная, ее фирменная, и в этой полсекунде я, уже зная, что сейчас будет, начал улыбаться заранее. — Имею накопленный лимит громкости. Планирую потратить его на комментарии к твоим конспектам. Вслух. С выражением.
И я заржал. Второй раз за этот год в голос, и первый, когда никого не надо было стесняться: один, в пустом кубрике, на пустой палубе, в пустой Академии, я ржал так, что эхо, то самое, неправильное, гулкое, ходило по коридору туда-сюда, как дежурный, и питбой на тумбочке, серый, в боевой копоти, с витком синей изоленты на скобе, слушал мой ржач и держал свою тройную паузу довольного, я готов поклясться, довольного молчания.
Отсмеявшись, я лег, руки за голову, и подвел итог года, по-целински, коротко, как подводил его когда-то на трапе.
Право быть здесь я доказал. Не ведомостью, ведомость, это верхний слой, а по нижнему: доками, где меня зовут по фамилии без «кадет». Кубриком, который разъехался, оставив мне адреса, объявления войны и инструкции по дыханию. Кораблем, который жив. Экипажем, который цел. Напарницей, которая выучилась смеяться, шутить и брать чужие сети, и которая весь этот год решала сама и ни разу не решила против меня.
А карандаш, на который я попал, я не видел. Ни разу за год: ни в глазах Варги, ни в шторке Тессера, ни в полном стакане старухи с кафедры тактики. Карандаши такого калибра не показываются. Но я его чувствовал, весь год, всей кожей, как чувствуют под ногами гул лифта: не звук, не дрожь, а присутствие. Где-то в недрах этой белой махины, в чьих-то папках, моя фамилия была уже подчеркнута, и не мне было знать, каким цветом.
Спиной, как гул лифта. Так я записал это в тетрадь, последней строкой года.
За переборкой, далеко, в доках, что-то глухо ухнуло и покатилось: бригада Ходана работала вторую смену. Кампус спал вполнакала, «Наковальня» стояла у дальнего причала с новым жгутом, где-то на полпути к Целине летело мое послание длиной в четыре с половиной минуты, а на тумбочке, в боевой копоти, несла вахту напарница, у которой были каникулы и накопленный лимит громкости.
Первый курс был закрыт. Осенью проверим, чей карандаш.