Страница 45 из 84
Глава 12 Штатный протокол
Отложенное обсуждение состоялось через двое суток, в ночь со среды на четверг, и заняло, по хронометру, четыре часа одиннадцать минут. Я привожу цифру, потому что это был самый длинный наш разговор за два года знакомства, длиннее ночи имени и длиннее трапа. Действия в нем не было никакого, докладываю сразу, чтобы не ждали: ни погонь, ни пожаров, ни даже паяльника, если не считать восьми минут на гудящий контакт. Одна вентсекция, один наушник, два голоса, из которых один все время хотел спать и ни разу не захотел уйти.
Двое суток между досмотром и разговором я прожил, как живут с невзорвавшимся боеприпасом в огороде: по хозяйству ходишь, дела делаешь, а маршрут сам собой выстраивается в обход одной грядки. Учеба шла, наряды шли, в среду была разгрузка, и Крот на пересчете один раз посмотрел на меня внимательнее обычного: я ошибся в маркировке, впервые за все смены, поймал сам, поправил, но Крот ошибку заметил раньше, чем поправку. «Не выспался?» Не выспался, подтвердил я. Формально это даже было правдой. По существу я просто считал. Все двое суток, фоном, не выключаясь: варианты, риски, двери. Дэйв дважды спросил, чего я туплю, Марк молча положил мне на рундук свою таблицу с новой красной строкой, а Мери за ужином в среду поставила мой компот на мой поднос раньше, чем я сообразил, что забыл его взять. Кубрик работал, как исправная страховка: не спрашивал, держал.
Начал я с вопроса, который двое суток носил, как несут полное ведро: осторожно, не расплескать раньше времени.
— Мири. Что еще у тебя штатное?
Пауза. Не тройная. Длиннее. Я ждал.
— Данные неполны, — сказала Мири.
— Это не ответ.
— Это точный ответ, — сказала она ровно. — Переформулирую. Перечень моих штатных протоколов мне недоступен в полном объеме. Часть функций обнаруживает себя при активации. Маскировка сигнатур обнаружила себя при воздействии сканера. До воздействия она значилась в моей самооценке как… — пауза, короткая, подбирающая, — как закрытый раздел. Разделов со статусом «закрыто» во мне: не менее четырех. Содержимое: неизвестно. Условия активации: неизвестны.
Я сидел на ящике и переваривал. Времянка гудела. За переборкой, далеко, мастерские досыпали свою ночь.
— То есть ты… — я поискал формулировку, — ты не знаешь, что умеешь?
— Уточнение: я не знаю всего, что умею. Известная часть задокументирована. Неизвестная закрыта. — Пауза. — Аналогия для ясности. Твой ящик с инструментом, в котором половина отделений заперта, ключей нет, надписи стерты. Ящик твой. Инструмент твой. Доступ: нет.
Аналогия была моя, целинская, по мерке, и от этого пробирала вдвое. Я представил: живешь с ящиком Гейра, работаешь им каждый день, и половина отделений заперта, и однажды посреди аварии ящик сам, без твоей руки, открывает запертое и подает тебе инструмент, которого ты никогда не видел, и снова запирается. Спасибо, конечно. Но жить с таким ящиком, это отдельная профессия, и главная в ней квалификация не слесарная: надо каждый день заново решать, чьей стороной к тебе повернуто запертое. И решать, замечу, без данных. По послужному списку и по совести.
— Кто запер? — спросил я, хотя знал, что спрашивать бесполезно.
— Данные отсутствуют. — И, после доборной паузы, впервые за разговор, она добавила то, о чем не спрашивали: — Запрос в закрытые разделы порождает ответ: «недостаточно полномочий». Формулировка стандартная, военная. Из этого следует: полномочия существуют. У кого-то они были.
У кого-то они были. Сорок лет назад, до Чистки, до свалки, до ямы, у кого-то были ключи от моей напарницы, и этот кто-то запер полящика и ушел, и куда он делся, история умалчивала так старательно, что даже эхо не осталось. Я почувствовал знакомое: холод по хребту, тот же, что в лазарете от «мальчика из ямы». Стеллаж непонятного пополнялся сегодня оптом.
— Ладно, — сказал я. — Работаем с тем, что есть. Ревизия.
И мы сели делать то, что умели оба и что нас обоих успокаивало лучше любых утешений: считать. Ревизия рисков, по-целински, столбиком, вслух. Я загибал пальцы, она вела реестр.
Ревизию мы вели по всей форме, и форму эту стоит описать, потому что она наша, фамильная, целинская, и я ею горжусь. Лист делится на четыре столбца: что случилось, кто мог видеть, что осталось лежать, что делаем. Заполняется вслух, по одному пункту, без перескоков: перескоки, это паника в письменном виде. Против каждого пункта ставится вероятность, и вероятности ставит она, потому что я свои завышаю в сторону беды, это у меня наследственное, а у нее калибровка. Закрывается лист общим итогом и подписью. Подписью, не смейтесь: я ставил внизу свою закорючку, а она произносила «реестр закрыт», и это было ее подписью, звуковой.
Пункт первый: кто видел. Капитан СБ видел скучную гражданскую кривую и пацана с потными ладонями. Потные ладони на досмотре, норма, у четырнадцати из тридцати, она посчитала по моему же описанию очереди, и я в который раз подивился, что она делает с моими рассказами: я травлю байку, а у нее из байки выходит выборка. Вывод: капитан не увидел ничего и забыл нас раньше, чем мы дошли до двери. Риск: ноль целых сколько-то, пренебречь.
Пункт второй: что осталось в сканере. Вот тут было хуже, и она сказала об этом сама, не дожидаясь вопроса: сканер пишет лог. В логе, если писался полный профиль, осталась кривая ответа, и кривая эта, штатная маскировочная, для того, кто умеет читать кривые, выглядит слишком правильной. Живой гражданский модуль шумит, дышит, врет по мелочи. Маскировка отвечает чисто. «Вероятность, что лог хранится: высокая. Вероятность, что лог будет прочитан квалифицированным аналитиком: низкая. Вероятность, что при прочтении возникнут вопросы: средняя». Я спросил, что значит «средняя» в человеческих единицах. Пауза. «В человеческих единицах: не сегодня, но когда-нибудь, если не повезет».
Не сегодня, но когда-нибудь, если не повезет. Я записал в тетрадь рисков, дословно, и посидел над строкой. Жить со строкой такого содержания предстояло долго, возможно, всегда, и надо было решить, как с ней живут. Решил так: как живут с изношенным контуром, замену которому не подвезут. Знаешь, следишь, держишь под рукой ключ и не даешь ей командовать своим расписанием. В ту ночь это была честная цена сделки, и мы оба это знали.