Страница 46 из 84
Пункт третий: телеметрия. Мои собственные кривые, пультовые, полетные, рабочие, которые читает Тессер. К ним она отношения не имела, тут весь риск был мой, родной, выращенный своими руками. «Рекомендация прежняя: не летай интересно». Я напомнил, что через две недели начинается летная практика, где не летать интересно у меня, возможно, не получится, потому что там надо просто летать, а как я летаю, решаю уже не я. Пауза вышла долгой. «Зафиксировано», сказала она наконец. «Конфликт целей: не выделяться и не врать в работе. Конфликт не решается протоколом. Откладываю». Даже она откладывала на полку. Я почувствовал что-то вроде мрачного удовлетворения: хоть в чем-то мы были одинаково бессильны.
Пункт четвертый, последний в арифметике: нычка. Свое хозяйство я прогнал по той же сетке, что и чужие риски, без скидок. Времянка: питание с дежурной линии, потребление в пределах фона, но контакт гудит, а гудящий контакт, это запах паленого через месяц, пропаять немедленно, не «потом». Пропаял тут же, не прерывая разговора, восемь минут, и гуд исчез, и стало слышно, какая в секции на самом деле тишина. Замок: держит, но ходят слухи о ревизии хозяйственных помещений перед летной практикой, Марк слышал от писарей. «Вероятность ревизии именно этого коридора: низкая», оценила Мири. «Ярлык о демонтаже работает в нашу пользу: помещение, которого нет, не ревизуют». Маршрут: чист, но я дважды за месяц ловил себя на том, что сокращаю легенду, иду быстрее, чем идет человек за ветошью. Расслабился. Записал: вернуть скорость скучающего. Безопасность, как чистота у Деда: не состояние, а процесс, и котел у меня был вымыт на четверку. Досмотр, если что и показал, то это.
А потом кончилась арифметика, и осталось то, ради чего я, если честно, и пришел. Развилка.
Я сформулировал ее вслух, потому что по-другому не умею: невысказанная развилка гниет, высказанная решается. Три двери, сказал я. Как в конторе Гильдии, помнишь, я рассказывал: три двери, и в какую ни зайди, назад тем же коридором не выйдешь.
Дверь первая: избавиться. Питбой можно потерять, утопить в утилизаторе, продать Приходу на запчасти, и все риски, все логи, все «когда-нибудь, если не повезет» исчезают вместе с серой жестянкой. Останется кадет Форк, чистый, как первый снег на рекламной картинке: учись, летай, выпускайся, никакого второго дна, никаких тумбочек с секретами. Я проговорил это ровным голосом, до конца, как проговаривают процедуру, и остановился, и послушал себя. Внутри было пусто и мерзло, как в трюме без груза. Не по-целински это было, вот что: на Целине не выбрасывают работающее. И не по-людски, что важнее: она не жестянка с рисками, она экипаж. Экипаж не списывают за то, что у него есть прошлое. У половины моих знакомых прошлое было такое, что армейская маскировка отдыхает, и ничего, работали, страховали, чай носили.
— Дверь первая отклонена, — сказал я. — Причина: дурость.
— Зафиксировано: дурость, — повторила Мири без выражения, и мне послышалось, что реестр она пополнила с некоторой поспешностью.
Про дверь первую добавлю то, что не сказал тогда вслух даже ей, а здесь скажу, для полноты документации. Пока я проговаривал «утопить в утилизаторе», в голове у меня, непрошеная, стояла картинка: тот вечер на Целине, когда я, четырнадцатилетний, сидел над разобранным ядром и решал, нести ли его Сцаху на продажу. Тогда решалось за десять талонов. Теперь решалось за целую биографию, мою собственную, чистую, без рисков и логов. Цена выросла на порядки, а задача не изменилась ни на грамм, и ответ, как выяснилось, тоже не менялся: есть вещи, которые не продают, и список этих вещей у человека либо есть, либо нет, а длина списка уже частности.
Дверь вторая: вскрыть и разобраться. Взять паяльник, щуп, все свое умение, и пойти в закрытые разделы силой: дампы, обходы, перебор. Узнать, что там, самому, не дожидаясь сюрпризов. Эту дверь я проговаривал дольше всех, потому что она была соблазнительная: технарь во мне скулил и просился к запертым отделениям, как Ведро к щитку. И у этой двери было две стены. Стена первая, простая: за такое сажают. Несанкционированное вмешательство в вычислительные системы с признаками ИИ, регламент, статья, яма. Стена вторая была не в уставе, и я нашел ее только когда представил процедуру руками: вот я кладу ее на стол, вскрываю корпус, ставлю щуп, иду в обход ее «недостаточно полномочий», против ее «закрыто», без спроса, потому что могу…
Меня замутило. Физически, серьезно, до глотательных движений, пришлось пережидать, глядя на плакат, дыша по счету. Я сидел и удивлялся себе: я потрошил тысячи машин, я в ядре этом самом копался месяцами, я его кормил, грел, паял, откуда мутит. А оттуда, понял я, что тогда я чинил. Чинят снаружи запертого. А это было бы… для этого у меня и слова не нашлось тогда, в пятнадцать. Сейчас нашлось бы: обыск. Я знал, как выглядит обыск, я стоял при нем по стойке смирно, и делать обыск своими руками своему экипажу я не мог. Руки не пойдут. А если пойдут, то это буду уже не я, а кто-то, с кем я на одной свалке бы не работал.
— Дверь вторая отклонена, — сказал я. — Причины: сажают. И мутит.
— Зафиксировано: сажают и мутит, — сказала Мири. Пауза. — Уточнение: вторая причина зарегистрирована с приоритетом.
Оставалась дверь третья. Доверять.
Про эту дверь я скажу коротко, потому что длинно про нее не бывает: она страшная. Доверять, это ходить с незапертой спиной. Это знать, что у напарницы есть протоколы, которых не знает она сама, и что в следующий раз какой-нибудь закрытый раздел проснется не на досмотре, а в полете, в толпе, на зачете, и сделает что-то штатное, по уставу армии, которой сорок лет как нет. И все равно ходить рядом, работать, спать, подставлять предплечье. На Целине так доверяли только проверенным годами, и то не все, и то не всем.
Я вспомнил Гона и Гдану, пару с платформы, про которых Крот сказал «двадцать лет одной страховки». Я видел, как они работают: она идет по ферме спиной вперед, не глядя, потому что смотрит он. Он входит в мертвую зону крана, не проверяя, потому что проверяет она. Это не было доверием из книжек, красивым и слепым. Это было доверие рабочее, весовое: каждый из них двадцать лет клал на весы свои смены, и весы устоялись. Спроси Гдану, знает ли она про Гона все, она бы, подозреваю, хмыкнула в шлем: зачем ей все. Ей надо, чтобы страховка держала. Страховка держала двадцать лет.