Страница 29 из 84
Глава 8 Киношкола
Обещания, это груз с особым режимом хранения: чем дольше лежит, тем больше весит. Мое лежало с Целины, с последнего вечера в блок-контейнере, и весило к середине семестра уже как хороший компрессор. «Потом посмотрим вместе», сказал я ей тогда про один чип из коллекции. Потом, это было честное слово, а честные слова у нас в семье имели свойство приходить за расчетом.
Выходной под программу пришлось выгрызать. По моему графику той осени свободный вечер был существом вымирающим: учеба ела будни, доки ели субботу, воскресенье уходило на конспекты и сон, а редкие зазоры затыкали наряды, которые Варга раздавал с щедростью человека, экономящего на всем, кроме нарядов. Я спланировал операцию за неделю: наряд четверга отработал во вторник по обмену (минус четыре кубика, курс был грабительский, шла зачетная неделя), конспекты закрыл в пятницу в два приема, а на субботний вечер вписал себе в планшет официальное «самоподготовка, библиотека», что было почти правдой: где нычка, там и библиотека, вопрос каталогизации.
И в субботу, после ужина, я пошел на первый в истории Академии закрытый кинопоказ: питбой, визор и галетная коробка с двадцатью шестью чипами, изъятая из тумбочки под прикрытием ветоши.
Визор я готовил к этому вечеру загодя, два захода по часу. Дорога и карантинные досмотры ему здоровья не прибавили: контакт визирной дуги окислился, а левый экранчик завел привычку гаснуть при нагреве. Я перебрал дугу, пропаял три точки, заменил термопрокладку на самодельную, из обрезка той, что шла на теплоотвод. Работа копеечная, а приятная, как всякая работа над вещью, у которой в жизни есть назначение.
Теперь про коробку. Двадцать шесть чипов, галетная тара из-под сварочных наконечников, каждый чип в своем гнезде, гнезда подписаны моей рукой, номерами, потому что названий у этого добра, как правило, не было: чипы шли со свалки и с рынка безымянными, и опознавал я их содержимое сам, по первым минутам. Опись коробки жила у меня в тетради и выглядела, извините, так: «№ 1, парень с мечом, светится, семейное». «№ 4, восстание машин, парное к № 17». «№ 9, одиннадцать человек грабят казино, красиво ходят». «№ 12, гонки, глупое, дорогое сердцу». «№ 22, ужасы, категория, я извиняюсь, Б». И так далее. Два чипа из двадцати шести значились у меня как «интерактив, старые голоигры, не смотрено»: их я в детстве запустить не смог, визору не хватало то ли протокола, то ли рук.
Чип «тот самый» номера не имел. Он лежал в углу коробки, в гнезде, обмотанном синей изолентой, и опись про него говорила коротко: «№ 0. Потом. Вместе». Гнездо это за все дорожные досмотры не открывал никто: обмотанное синей изолентой добро, как я давно заметил, вызывает у проверяющих не подозрение, а сочувствие.
Вечер настал. Нычка, времянка, два ящика, я и питбой на столе. Я воткнул визор в порт, гнездо приняло чип с родным сухим щелчком, и я сказал, зачем-то откашлявшись:
— Мири. Выполняю обязательство от последнего вечера на Целине. Смотрим вместе. Готовность?
Пауза. Тройная.
— Уточнение: что требуется от меня в процедуре «смотреть вместе»?
Я открыл рот отвечать и обнаружил, что ответа у меня нет. Что требуется? Смотреть она могла и так: видеопоток шел через питбой, она видела его раньше и лучше визора. Требовалось что-то другое, то, что делала мать, когда мы смотрели «Пыль над третьим сектором»: сидеть рядом, молчать в правильных местах, в одном месте всегда говорить «вот же врут», и от этого фильм делался в полтора раза лучше.
— Требуется присутствовать, — сказал я наконец. — Смотреть то же самое в то же время. Комментарии разрешены. Это все.
— Принято: присутствовать, комментарии разрешены. — Пауза. — Отмечаю: определение совпадает с определением вахты.
— Почти, — сказал я. — Вахта, на которой ничего не должно случиться. Поехали.
И мы поехали. С середины, с двадцатой примерно минуты, потому что чип был битый и начало не читалось никогда, сколько я его знал: фильм для меня всю жизнь начинался с того, что парень с мечом уже стоит посреди песчаной планеты, и дальше на полтора часа со всеми остановками. Я знал там каждый кадр. Я смотрел его на визоре, лежа на крыше блок-контейнера, я пересказывал его на жаровне таким же пацанам, и пересказ по третьему разу собирал больше народа, чем по первому.
Теперь я смотрел его в жестяной коробке на имперской орбите, и рядом, впервые за всю историю моих просмотров, смотрел кто-то еще.
Комментарии были разрешены. Зря я это сделал, скажу честно. Нет, не зря, но предупреждать надо, что бывает, когда полуторачасовое художественное произведение просматривает существо, у которого не предусмотрено умение смотреть сквозь пальцы.
Первые десять минут она молчала. На одиннадцатой, когда парень с мечом отбил выстрел, не глядя, за спину, наушник ожил:
— Зафиксирована ошибка. Отражение направленного луча клинком возможно, наведение без визуального контроля невозможно. Вероятность попадания при показанной стойке: ниже двух процентов.
— Это кино, — сказал я. — Тут можно.
— Принято: тут можно. — Пауза. — Запрошено определение границ «тут можно».
Определение границ «тут можно» заняло у нас до конца сцены и осталось открытым, потому что я сам эти границы знал не головой, а тем местом, которым знают правила игры: врать в кино можно про траектории и нельзя про людей. Траектория соврет, зритель простит. Человек соврет, зритель уйдет. Я сформулировал ей это вслух, впервые в жизни, и сам удивился, что оно у меня, оказывается, было сформулировано где-то внутри, лежало готовое и ждало вопроса.
— Принято, — сказала Мири тем тоном, которым принимала данные в реестр. — Траектории: вранье допустимо. Люди: вранье недопустимо. Проверяю дальнейший материал на соответствие.
И проверяла. До конца сеанса она вынесла фильму одиннадцать замечаний по материальной части, включая знаменитое «тактика боя со световым оружием нерациональна: противники поочередно ожидают завершения реплик», и ни одного по людям. А когда пошла сцена, над которой ржала вся жаровня, та, где маленький ушастый напарник ворует еду у героя с невозмутимым лицом мудреца, случилось главное событие вечера.
Я, понятно, заржал. В голос, по-домашнему, забыв, где нахожусь, потому что сцену эту я любил телом, еще до всякого понимания. И в наушнике, переждав мой ржач, раздалось:
— Запрос. Почему смешно?