Страница 30 из 84
Я открыл рот. Закрыл. Я сидел с паяльником в руке, я как раз грел термопрокладку, у которой опять поплыл угол, и так и застыл, с паяльником на весу, потому что вопрос был… Вот вы попробуйте. Возьмите сцену, над которой смеялись всю жизнь, и объясните вслух, почему. Словами. Существу, которое не смеялось ни разу и не притворяется, что понимает.
— Ну… — сказал я. — Он ворует еду. У героя. Который только что всех спас.
— Зафиксировано: кража у благодетеля. Классификация: неблагодарность. Неблагодарность порицаема. Запрос: почему смешно?
— Потому что он маленький. И делает это с таким лицом, как будто имеет право.
— Несоответствие размера и претензии. — Пауза. — Уточнение: смешно, когда слабый ведет себя как сильный?
— Иногда. Если слабому за это ничего не будет.
— Уточнение: почему смешно, только если не будет последствий?
И вот тут я, пятнадцати лет от роду, сидя в списанной вентсекции с паяльником в руке, докопался до дна, о существовании которого не подозревал. Я думал вслух, медленно, как разбирают незнакомый узел, и выходило примерно следующее. Смешно там, где должно быть страшно, но не страшно. Кража, это страшно: у нас на Целине за кражу еды били смертным боем. Но здесь кража понарошку, слабый не пострадает, сильный не обеднеет, и страх, которому положено включиться, включается и обнаруживает, что работы нет. И вот этот холостой ход страха, этот резкий сброс давления, он и выходит из человека смехом, как воздух из клапана. Так у людей устроено, сказал я. Мы смеемся над тем, чего боимся, в тот момент, когда оно оказывается неопасным. Поэтому самые смешные, это голод, начальство, смерть и позор: главные наши страхи, весь список.
Пауза после этого монолога стояла долгая. Секунд восемь. Рекорд сезона.
— Принято, — сказала Мири наконец. И по этой паузе я так и не понял, что именно принято: формула смеха или что-то большее, что она вычислила из формулы про меня, про Целину и про то, почему пацан с планеты, где за еду бьют смертным боем, ржет над сценой кражи еды до слез.
Досматривали молча. На финале куска, дальше чип опять был битый, она сказала:
— Продолжение материала запрошено.
— В следующий выходной, — сказал я твердо, потому что решение принял еще на середине. — Один кусок за вечер.
— Обоснование?
Обоснований у меня было два, и я честно предъявил оба. Первое, техническое: визор грелся, термопрокладка, даже новая, держала минут сорок, дальше левый экранчик собирался в обморок. Второе… второе я формулировал осторожно, подбирая слова, потому что оно было не про технику. На Целине коллекция из двадцати шести чипов растянулась у меня на десять лет, и в этом был не только дефицит. Вещи, которых мало, весят правильно. Проглоти я всю коробку за месяц, и это была бы не киношкола, а свалка впечатлений, а я, как профессионал, знаю, чем свалка отличается от склада: на складе можно найти, что взял.
— Принято: один фрагмент за вечер, — сказала Мири. И добавила, своим служебным, без выражения: — Обоснование два зарегистрировано с примечанием. Примечание: данные усваиваются порциями. Формулировка твоя, смысл мой. Совпадение зафиксировано.
Совпадение зафиксировано. Между прочим, это у нее была высшая форма одобрения, я к тому времени уже разбирался в оттенках.
Так началась киношкола, и дальше она пошла расписанием, вплетясь в наши вечера между навигационными задачами и ревизией рисков: один кусок, разбор, реестр. Про реестр надо отдельно, потому что таких реестров, я уверен, не велось больше нигде в обитаемой галактике.
Она каталогизировала кино. Не пересказывала, а именно вела учет, как ведут учет запчастей: реестр сцен, реестр приемов, реестр «почему смешно» с пометками «подтверждено» и «не подтверждено». «Подтверждено», это значит, я заржал там, где ее формула предсказывала. «Не подтверждено», это значит, формула дала сбой, и сбой уходил на разбор: почему смешное по всем параметрам оказалось несмешным, и наоборот. Один раз я хохотал над сценой, в которой, по всем ее реестрам, было не смешно, а страшно: герой падал в мусорный пресс. Мы разбирались полчаса, и докопались: смешно мне было потому, что пресс был нарисован с ошибкой, гидравлика такой конструкции давит четыре секунды, а не сорок, и я эти четыре секунды знал телом, и разница между настоящим страхом и нарисованным выходила из меня тем самым клапаном. «Зафиксировано», подвела итог Мири. «Ты смеешься над ошибками в чужом страхе. Дополнение к формуле: смех, это экспертиза». Я поспорил бы, но было поздно и было похоже на правду.
Отдельным открытием сезона стала ее манера смотреть наперед. К четвертому вечеру она начала предсказывать сюжет, вслух, с вероятностями, и это было одновременно невыносимо и великолепно. «Персонаж в белом выживет. Вероятность девяносто шесть процентов: его изображение размещено на упаковке чипа». «Эти двое соединятся браком или эквивалентом. Вероятность девяносто один процент: конфликтуют без причины со второй сцены, в художественном материале это единственное известное мне назначение беспричинного конфликта». «Наставник погибнет. Вероятность высокая. Основание: досмотрел героя до самостоятельности, сюжетная функция исчерпана, а хронометраж дорогой». Я пробовал возмущаться: так неинтересно, ты убиваешь интригу. Она выдержала паузу и выдала определение, которое я записал в тетрадь: «Интрига, это дефицит данных, организованный добровольно. Зафиксировано: людям нравится добровольный дефицит. На Целине дефицит был принудительным. Запрошено подтверждение: поэтому тебе нравится знать заранее?» Я подтвердил. Мне действительно нравилось знать заранее, я пересматривал любимое по десять раз именно за это: за то, что оно не подведет. Мы с ней, выходит, смотрели кино одинаково. Просто она с первого раза, а я с десятого.